Minutes to Midnight Life

«Сновидение — это мост, связывающий проблему, которая стоит перед сновидцем, с целью, которой он стремится достичь» (Альфред Адлер).

— Боже мой, ребята, это прям какой-то полный меняльник-хиппятник! Как Вы, бро? — Улыбаясь в камеру, третий день донатофона, юноша потягивается, вставая с кровати. Сегодня двадцать второе число. Волосы растрепаны, но улыбка до ушей. Учитывая то, с каким ужасом он вскочил и какие бешеные глаза были при пробуждении, — то странно нахождение таких веселых слов для зрителей. — Оу, пятнадцать тысяч смотрели на то, как я сплю? Ха-ха. Отлично. Чат, как у Вас дела? Читая комментарии, парень медленно переставал улыбаться. Он кричал во сне? Он кричал во сне… — Ладно, с кем не бывает. Мне снилось, что упали просмотры, слышали? Так что чтоб наприводили новеньких быстро, и вообще — к ногам, смертные. Сейчас я завтрак забабахаю и вернусь, пока посмотрите на мою бомбезную заставку. — Щелкнув какой-то кнопкой, юноша практически успел включить картинку с шашлычком, горами и «скоро буду», под комменты о том, что главное, чтоб он не пережарил единственное, на что способен. Надеемся. «Практически успел включить» — это потому что ему в последний момент упал донат. Совесть мешала не просмотреть. «Смотри аккуратнее, альтернативно одаренный.» — Мелькает комментарий под донат. Снова около пятидесяти рублей. У стримера стоят минимальные донаты. Иконка с космосом и ник «Matveyy». Зачитывая обычно подобное, юноша улыбался, благодарил за любую копеечку и шутил. Но сейчас он почему-то промолчал, метнув взгляд в другую сторону, неловко скосившись на тишину кухонного коридора. — Извиняюсь за заминку. Зырьте, короче. Скоро буду! — Все-таки тапая на кнопку переключения заставки, парень выдыхает зевок, стараясь не думать о закинутой денюжке со своеобразной фразой. В чате кто-то писал в поддержку, что он реально какой-то альтернативный. В общем, наш безлактозный, проглатываясь в кухню, замолкает.

***

Я хотел жить долго, здорово и счастливо. Но у меня не очень получалось, по крайней мере, — последние два пункта. Было временами легче от поддержки сестры и родителей, однако их фразы «я тут», «ты справишься» не отдавались в моей душе. Совсем. Ни благодарностью, ни грустью. Было пусто. До ужаса пусто. Правда, в такие моменты мне отчего-то казалось, что я ненавижу жизнь меньше, чем она меня. Но я об этом никому никогда не говорил. И о том, что жизнь я не жалую. Я должен быть сильным. Ради Феди. Ради родни. Хотя конкретно в этом событии думал он совершенно наоборот. Ударился головой и подбородком об угол кровати. Я точно помнил, что лежал и пялил в потолок остаток прошедшей ночи. Меня достала с пола сестра, причитая и мягко (нет) ругая за то, что опять ползал и наверняка содрал все ноги через штаны. Но ведь это не так. Они не были содранными. А кровать в соседней комнате. Я ходил. Сначала всегда живот. Не боль, нет. Это холодный, тяжелый комок свинца где-то под диафрагмой. Он сжимается, становится твердым и неподвижным, как булыжник. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но это не дает — дыхание срывается на полпути, короткое и частое. Мне жутко и мерзко от самого себя. Неприятные ощущения. В горле начинает першить. Слюна становится густой, липкой, ее слишком много. Она будто не моя. Неправильная, инородная. Слишком грязная. Я сглатываю раз, второй, но она набирается снова, с противным металлическим привкусом страха. Сердце колотится где-то в висках и в горле, отдаваясь глухими, неровными ударами. Мысли несутся табуном, но я уже не могу понять ни одной. А позднее… Только белый шум в ушах и это навязчивое физическое ощущение надвигающейся бури. Тело принимает решение без меня. Меня выпрямляет резкий, непроизвольный спазм. Горло сжимается судорогой, выталкивая воздух. Глаза заливаются слезами от усилия. Я почти падаю обратно на пол, с которого кое-как привстал. Тяжело. Второй спазм сильнее. Третий срывается наружу. Это уже не просто воздух. Это горячая, кислая, обжигающая волна. Она идёт с такой силой, что, кажется, вывернет меня наизнанку. Мир сужается до ламината под ногами, до хриплого, прерывистого звука собственного тела, предающего меня. Потом тишина. Дышу прерывисто, всхлипывая, как ребенок. Тело пустое, легкое, ватное и бесконечно уставшее. Трясутся руки, но ноги, как и всегда, неподвижны. На секунду становится легче. Абсолютная, пустая тишина внутри. Но тревога, та самая, что все это устроила, уже подбирается снова, подлая и знающая, что ее орудие сработало. И где-то в глубине этого жгучего позора уже копошится мысль: «А что, если это повторится снова? Сейчас? И что это вообще? Веном? Корона? Вирус какой?» Мне не стыдно перед сестрой, нет. Она видела меня и в худших состояниях. Просто то, что сейчас передо мной на полу — не похоже на обычную рвоту. И комок под диафрагмой, холодный и тяжелый, начинает формироваться опять. После провал в памяти. Затем я начал рыдать от боли и неприятного запаха, на что Федя явно хотела себя придушить. Через пару минут я, конечно, в собственной блевотине сидел в ванной полураздетый, но с абсолютно голой душой, держась руками за бортики стульчика для купания, пока сестра бегала и искала тазики с перекисью. Голова сильнейшее болела, а с подбородка, хоть и замотанного, капала на пластик органайзера для школьных завтраков с авокадо алая кровь. Вспоминая, как меня крючило от изжоги, рвоты, и, позднее, слез, корежило ещё больше. Казалось, что я вот-вот заблюю уже третий по счету контейнер, ожидая, пока девушка найдет нормальный тазик. Тяжко. Слизкое месиво, выходящее из меня уже вместе с желчью раз за разом, казалось бы, заставляло передергиваться все внутри. И тогда я впервые запускаю два пальца в рот. Чтобы избавиться. Пусть меня уже отрубает от боли и слабости, потому что все что можно — вышло. Я это все равно делаю. Указательный и средний проходят в горло, задевая все его части. Я знаю, как они называются наизусть, но мне мерзко от этого. Я давлюсь собственной слюной и проталкиваю их дальше, кашляя и слыша топот ног с верхнего этажа. Ищет. В горле стоит новый сгусток, я даже чувствую его рукой. Подцепляя, я напрягаюсь. Меня трясет от ужаса того, что я делаю, насколько может трясти. Мне на момент кажется, что ноги тоже, но я смотрю на них, и ничего. Ничего. Царапаю гортань, и у меня получается вытащить сгусток чего-то черного и мрачного. Чернее мрака космоса моих снов. Чернее моих пустых надежд на будущее и диагнозов. Чернее всего черного, что я видел ранее. В полумраке (одна лампочка в тему перегорела) в маленьком окошке посреди мирка синей плитки, скрытой за шторкой с дельфинами, щебетали птички с рассветом. У нас маленький домик с мансардой. Заходящему со двора виднелся коридор, ведущий к кухне, спальне родителей и ванне. Наверху лестница куда была снаружи, на окнах были деревянные ставни-жалюзи с облупленной краской. Дверь и потолок были низкими. Федя со своими сто пятьдесят девятью проходила, но мне приходилось прогибаться. Там, на «горище» стояли две кровати-тахты: моя и для гостей. Федя спит на кухонном диване. И, периодически, со мной. Или я с ней, внизу, как было последнее время. Когда мне плохо. Тазик нашелся под моей постелью. В нём лежали железные профессиональные совки и шпатели для лепки из глины. Я их использую для песка, когда мы выезжаем из Партенита в Феодосию или Приморский, что, в принципе, одно и то же. Там, в отличие от наших, пляжи песчаные. Пока Федя примчалась с тазиком, уже было не надо. Включая душ, та помогла мне стянуть ночные шорты и начала поливать. Стыдно. Вот сейчас стыдно. Но, честно говоря, после всего пережитого мне казалось, что я вообще перестал что-либо чувствовать. Обнимая свои колени, я их кусал, пока вода не затихла. Обжигая укусы с кровью до боли, она заливалась на ноги, между ног и скатывалась по тощим ребрам, обрамляя каплями влаги худобу. — Сейчас, в домофон звонят. — Я молча посмотрел вслед уходящей Феде. Казалось, она боялась меня оставлять. Но это не помешало ей быстро уйти при первой же возможности. Был виден первородный страх перед ужасом происходящего. Противоестественно, так быть не должно. Я догадывался, какие мысли вертелись в её голове вокруг беспомощного меня, которого надо тащить по крутой металлической лестнице на спине, мерзкого меня в собственной рвоте, слабого и ноющего меня в ванной. Я ведь даже сам помыться не могу. Стóю ли я её слез, которые она прячет, отворачиваясь от меня, пока идёт открывать дверь? Не знаю. Я уже ничего не знаю. — Матвей, тут… К тебе. — Мимо сестры пролетает Владимир, слегка оттолкнув её. На лице рыжеволосого написан животный страх и что-то ещё. В его глазах подозрительная чернота. Мой самый главный кошмар теперь ещё и стал явью, зашибень. Я чувствую легкую отечность в ногах и снова кашляю, пока это чудо (вище) пересекает ванную, садясь перед акриловой ложей на колени и хватая меня за плечи. Мой тонкий плиточный мир рушится по кусочкам, когда в него вторгается кто-то ещё. Ноги отдают подозрительной болью. — Черничина! Все хорошо? Что, твою мать, произошло? — Ледяными руками тормоша меня за тело, пока Федя быстро соображает и уже почти осуществляет решение оттащить незнакомца от меня, Владимир замирает на моё вкрадчивое «Федь, я его знаю, не надо, оставь нас». И она уходит. — Что? Ублюдок, как ты меня нашел? — Пялясь на него прикрытыми глазами (странное сочетание, но место быть, особенно в моем случае, имеет.) — В смысле? Ты сам мне сказал адрес. — Отпуская мои плечи и только сейчас видя везде рвоту по полу и моё состояние, Третьяков замолкает. Начинает что-то листать в телефоне и, в конце концов, показывает мне какой-то чат. «Я жду в ванне. Приезжай.» — Звучит романтично. Так гласит последнее сообщение с моего же аккаунта в вк. Оно было отправлено до того, как меня сюда донесла Федя, тут из проема видны часы, я знаю. Когда происходит всякая херня, а мы ведем дневник для врача, я обязательно записываю её подробно: время начала, место, состояние, симптомы, реакции тела, триггер, время окончания. Что. Вдруг Владимир срывается. Обнимает меня, прижимая к себе, и молча сидит так минуты две. Пока меня не начинает трясти сильнее, уже от необычных ощущений. Я ощущаю что-то странное. Какую-то новообретенную силу. — Я не знаю, что происходит. Но раз частично этому виной я — я буду рядом. — Да бро, ты полностью этому виной. Но я ничего не говорю. Я впервые вижу его таким… Взволнованным? Нет, не то слово. Настоящим. — Подожди секунду. — Я поднимаю указательный палец вверх, потирая глаза и отстраняясь. Но ненадолго. Держась за чужие плечи, я приподнимаюсь из ванны. Встаю. В дверях замирает Федя, принесшая мне полотенце и нам горячего чаю. Тронуться можно. И так думаю не только я, уже уверенно себя ощущая на «своих двух». — Еп твою мышь. — Срывается с её тонких губ, падая куда-то на уровне моих худых слабых плеч. Пока сама девушка хватается за стену в попытках устоять перед ужасом, происходящим прямо сейчас в реальном времени. Пора разобраться с этим дерьмом вместе с его зачинщиком. И, видимо, Федей.