Hatefuck Broadway

Если бы кто-то — скажем, десять лет назад, — сказал Чонгуку, что он, человек, чьё имя в театральных кругах Парижа произносилось с придыханием и почтительным ужасом, однажды окажется в душной суфлёрской будке с нестерпимым, пульсирующим стояком, стиснув зубы так, что челюсть вот-вот треснет — он бы, не раздумывая, вышвырнул наглеца за дверь. Но сейчас, когда каждый нерв в его теле словно был поджарен на раскалённой сковороде, а кровь гудела в висках с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт череп, он мог только молча проклинать тот день, когда впервые увидел этого демона в человеческом обличье. Тэхён. Это имя обжигало язык, словно проклятие, словно молитва, словно что-то запретное, от чего невозможно отказаться, даже зная, что оно убьёт. Пальцы судорожно сжимали края текста — бумага чуть ли не хрустнула под натиском альфы, чьи нервы были натянуты тоньше струны, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Тэхён… Боже, Тэхён. Он был воплощением всего, что Чонгук ненавидит и вожделеет одновременно — бесстыжий, яркий, дразнящий, с улыбкой, которая распаляет сильнее, чем крепчайший виски. Кабинка была крошечной, словно склеп, предназначенный для особо дерзких грешников. Запах старых деревянных панелей, въевшейся в стены пудры, лака для волос и чего-то ещё — резкого, животного, альфьего — витал в воздухе, смешиваясь с густым ароматом собственного возбуждения. Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли, но даже это не могло отвлечь его от того, что происходило на сцене. А там… Там он. — А давай немного приукрасим наше пари, а? Скучно же. Кто влюбится первым… Пятьсот баксов на то, что ты не выдержишь и сорвёшься после представления первым. Голос Тэхёна, низкий, с лёгкой хрипотцой, будто нарочно пропитанный ядом сладострастия, прозвучал в полумраке гримёрки, где они остались наедине после репетиции. Чонгук тогда даже не обернулся, продолжая методично раскладывать суфлёрские заметки по папкам, но пальцы его на миг замерли, будто тело само выдало реакцию, которую он так яростно пытался подавить. — Ты уже проиграл, малец. Я не срываюсь. — О-о-о, мистер Чон, какой Вы уверенный, — Тэхён скользнул к нему, словно тень, как кошка, которая уже знает, что добыча в ловушке. Его пальцы — длинные, изящные, с матовым лаком на ногтях — легли на край стола, совсем рядом с рукой Чонгука, но не касаясь. — Но мы же оба знаем, что это ложь. Вы уже срывались. Помните, на прошлой неделе, когда я при Вас… — Заткнись. Тэхён только рассмеялся — звук был таким же вызывающим, как и всё в нём: ярким, звонким, невыносимым. — Пятьсот баксов, Чон. Или Вы боитесь? — Зачем тебе мои деньги, если у тебя их и так навалом? — его собственный голос звучал иронично, но даже тогда, в полумраке гримёрки, он видел, как тень пробежала по лицу Тэхёна. — Не всё покупается, мистер Чон, — парировал омега, откидывая чёлку, за которой прятались глаза — слишком живые, слишком глубокие для того, кто, по идее, должен был быть всего лишь избалованным щенком, купающимся в лучах славы. Но Чонгук знал правду. Знал ту боль, что пряталась за показной бравадой, те тёмные уголки души, куда Тэхён ни за что не пустил бы посторонних. Отец-тиран, нищета, побег в чужую страну — всё это оставило шрамы, которые не скрыть ни дорогими костюмами, ни искусственным смехом. И вот теперь, под приглушённый гул зрительного зала, под мерцание софитов, которые бросали на сцену золотистые блики, Тэхён играл. Играл так, будто это был не спектакль, а их личная, интимная пытка. Его костюм — если это вообще можно было назвать костюмом — состоял из полупрозрачной рубашки, сквозь которую отчётливо проступали очертания точеного тела, и брюк, сидевших так низко на бёдрах, что Чонгук видел тень той самой V-образной линии, которая сводила с ума всех, кто хоть раз видел Тэхёна без одежды. — Ты же знаешь, что я всегда выигрываю, — прошептал Тэхён в микрофон, и голос его, нарочито томный, обволакивающий, как шёлк по голой коже, донёсся до Чонгука с пугающей чёткостью. Омега медленно провёл языком по нижней губе, затем, не отрывая взгляда от суфлёрской будки, прикусил её — так, чтобы альфа увидел белизну зубов, розовый влажный блеск, обещание. Чонгук резко вдохнул. Его пальцы впились в деревянную перегородку, оставляя царапины. — Сука, — прошипел он, но это уже не имело значения. Потому что он уже проиграл. И теперь оставалось только одно — дождаться конца спектакля и показать этому наглому мальчишке, кто на самом деле здесь главный. А пока… сцена была залита малиновым светом, густым, как вино, падающим тяжёлыми волнами на блестящий паркет, на котором Тэхён двигался с такой грацией, будто его кости были сотканы совсем не из плоти. Музыка — томная, развратная, с хриплым шепотом саксофона — обвивала зал, как удав, медленно сжимая горло, и Чонгук, запертый в своей проклятой будке, чувствовал, как каждый нерв в его теле натягивается до предела, готовый лопнуть от невыносимого напряжения. "It's a cold and crazy world that's ragin' outside..." Голос Тэхёна плыл над головами зрителей, заставляя их замирать, затаив дыхание. Но Чонгук знал — знал, что каждый взгляд, каждый намёк, каждый изгиб тела был адресован ему. Омега медленно провёл ладонью по своему животу, скользя под полурасстёгнутой рубашкой, обнажая полоску кожи, золотистой, будто поцелованной солнцем, и Чонгук почувствовал, как его член дёрнулся в тесных натисках классических брюк. Чёртов маленький демон... Тэхён повернулся, бросив взгляд через плечо — томный, тяжёлый, знающий — и улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую он дарил зрителям, а той самой, хищной, обещающей, от которой кровь стыла в жилах и тут же вскипала, как шампанское в бокале. “Show a little leg, got to shimmy your chest” Он пел, но это не было пением. Это было приглашением, вызовом, исповедью. Каждый шаг, каждый взмах бедра, каждый изгиб спины — всё было рассчитано, отточено, как лезвие ножа. Тэхён знал, что делает. Знал, как его тело выглядит под этим светом, как рубашка скользит по плечам, как брюки обтягивают каждую линию, каждую деталь. Чонгук стиснул зубы так сильно, что боль пронзила челюсть, но это ничего не значило по сравнению с тем, что творилось у него ниже пояса. Сука, сука, сука… Он ненавидел его. Ненавидел за эту уверенность, за эту наглость, за то, что он мог так двигаться, так смотреть, так дышать, будто весь мир был создан только для того, чтобы поклоняться ему. Тэхён подошёл к краю сцены, ближе к суфлёрской будке, и наклонился, будто поправляя туфлю, но Чонгук видел — видел, как его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, медленно, соблазнительно, и он знал, что это было для него. “It's a life, it's a style, it's a need, it's burlesque” Голос Тэхёна дрогнул, став чуть тише, чуть интимнее, и Чонгук почувствовал, как его сердце бьётся так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Он хотел его. Хотел так сильно, что это было уже не желанием, а болью. Хотел схватить, прижать, взять, чтобы этот наглый мальчишка наконец понял, кто нагнёт кого. Но вместо этого он мог только сидеть в своей будке, стиснув зубы, сжимая текст так, что бумага сгибалась под пальцами, и смотреть. Смотреть, как Тэхён наслаждается этим. Наслаждается его мукой. Сцена погрузилась в багровый полумрак, свет софитов сузился до дрожащего круга, в котором Тэхён кружился, как демон, вырвавшийся из самых потаённых кошмаров Чонгука. Его пальцы скользнули к пуговицам рубашки, и каждая расстёгнутая застёжка звучала громче выстрела в этой напряжённой тишине. — Ты смотришь, мистер Чон? — прошептал он тихо-тихо, подойдя к кабинке, так чтобы его услышал только один человек в этом зале. Его губы изогнулись в улыбке, настолько же сладострастной, насколько и ядовитой. Чонгук, конечно же, не ответил. Он и не смог бы, даже если захотел. Его горло сжалось так сильно, что даже дыхание стало роскошью. Чертёнок вернулся в центр сцены. Ткань соскользнула с его плеч, обнажив гладкую, блестящую от пота кожу, и Чонгук почувствовал, как его собственное тело отвечает на это предательским содроганием, будто каждый мускул, каждый нерв был запрограммирован реагировать только на него. И тут — будто специально, чтобы добить — из-за кулис вышел он. Высокий, статный, с ухоженными руками, которые тут же легли на талию Тэхёна, как будто имели на это право. — Кто этот ублюдок? — прошипел Чонгук в пустоту, но ответа, конечно, не последовало. Сегодня же должен был выйти Юнги... Слышен был только смех Тэхёна, звонкий, как бьющееся стекло, и его голос, нарочито томный: — Ну наконец-то, я уже начал скучать... Незнакомец — этот ничтожный актёр, чьё имя Чонгук даже не хотел запоминать — провёл пальцем по ключице Тэхёна, и тот закинул голову назад, будто от прикосновения его пронзило током. — Ты сегодня особенно невыносим, — прошептал незнакомец, но это было сказано так, словно это комплимент. — А ты особенно терпелив, — парировал Тэхён, и его пальцы впились в рукав парня, притягивая его ближе. Чонгук видел всё. Как их тела почти соприкасаются. Как дыхание Тэхёна участилось. Как его губы приоткрылись, будто в немом приглашении. И в этот момент что-то в нём сорвалось. — Блять... — его мысли превратились в сплошной поток ненависти, желания и ревности, настолько едкой, что она разъедала всё внутри. Он хотел разорвать. Разорвать этого никчёмного актёра, который осмелился прикасаться к тому, что принадлежало ему. Разорвать Тэхёна, который нарочно это делал, нарочно его мучил, нарочно заставлял сходить с ума. И самое страшное — он хотел всё это сразу. Прижать Тэхёна к стене. Заставить его замолчать. Показать, кто здесь настоящий альфа. Но вместо этого он до сих пор мог только смотреть. Смотреть, как Тэхён улыбается этому парню. Смотреть, как его пальцы скользят по чужой коже. Смотреть, как его омега наслаждается каждым моментом этой пытки. И Чонгук ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что не может встать и забрать своё. Ненавидел за то, что до сих пор не сорвал с него всю эту чёртову одежду. Но больше всего он ненавидел его. За то, что он добился своего. За то, что выиграл. И за то, что Чонгук, несмотря на всю свою ярость, по-прежнему хотел его так сильно, что это убивало. Вернёмся к началу. Если бы кто-то сказал Чонгуку, что он будет сидеть в этой проклятой суфлёрской будке с таким болезненным стояком, что каждый удар пульса отдаётся жгучей болью в паху, стиснув зубы до хруста и представляя, как он разрывает этого чертового мальчишку на части — он бы назвал лжеца сумасшедшим. Но сейчас, когда Тэхён медленно, с нарочитой театральностью, проводил пальцами по своему телу, сбрасывая с плеч тончайшую рубашку из чёрного шифона, Чонгук понимал — он уже давно пересёк грань между здравомыслием и безумием. Ткань соскользнула ещё ниже, обнажая плечи ещё больше — узкие, изящные, с едва заметными веснушками, будто присыпанные золотой пудрой. Рубашка, теперь лишь свисающая с локтей, открывала весь торс: плоский живот с чётко очерченными линиями мышц, тонкую талию, которую так и хотелось обхватить руками, и те самые проклятые кружевные стринги — чёрные, полупрозрачные, оставляющие ровно столько воображению, чтобы сводить с ума. Чёрт возьми... Чонгук сглотнул, чувствуя, как слюна становится густой, как сироп. Его взгляд скользнул вверх — по изгибам рёбер, по выступающим ключицам, по горлу, перехваченному тонким кожаным ошейником с крошечной подвеской в виде капли. Тэхён был идеален. Словно создан для того, чтобы сводить с ума. Его волосы, выкрашенные в пепельно-розовый оттенок, были растрёпаны, будто после долгой ночи в чьей-то постели. Макияж — подведённые смоляные стрелки, делающие взгляд ещё более пронзительным, и тёмно-бордовая помада, слегка размазанная в уголках губ, будто кто-то уже успел их попробовать. И эти глаза. Большие, янтарные, с золотистыми искорками, которые сейчас смеялись над ним. Над его мукой. Над его желанием. Чонгук представил, как хватает его за этот ошейник, притягивает к себе так близко, чтобы почувствовать дрожь его губ, и заставляет... Заставляет опуститься на колени. Заставляет обнажить эту глупую, надутую спесью мордашку. Заставляет признать, кто его хозяин. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но даже эта боль не могла затмить то, что происходило у него в голове. Он видел это перед стеклянным взором глаз. Видел, как Тэхён выгибается под ним, кусая эти размазанные губы, чтобы не закричать. Видел, как его ноги дрожат, когда Чонгук вгоняет в него свой член по самые яйца без предупреждения. Видел, как слезы катятся по его щекам, когда он теряет контроль. И он хотел этого. Хотел нагнуть его... да блять, оттрахать и выебать уже этого несносного мальчишку во все дырки. Хотел так сильно, что это уже не было просто желанием — это была потребность. Чонгук... Он, человек, привыкший держать все свои эмоции за семью замками. Но сейчас, когда Тэхён сделал тот роковой шаг вперёд, сократив и без того ничтожное расстояние между ними до опасной близости, Чонгук осознал — он уже давно перестал быть просто зрителем в этом спектакле. Он стал участником, заложником, жертвой той изощрённой игры, которую затеял этот маленький демон с глазами, полными обещаний и насмешки. Второй актёр что-то сказал, но Чонгук не слышал. Ведь Тэхён не ответил. Он молчал. А значит, ему, как суфлёру, пора вступить в игру. Тэхён вновь приблизился. Не просто приблизился — он вторгся. Ворвался в его личное пространство так, что Чонгук почувствовал, как горячий, сладковатый от дорогого вина воздух, вырывающийся из между его слегка приоткрытых губ, обжёг кожу на своей щеке. Этот запах — терпкий, с лёгкими нотами граната и чего-то запретного, как сам Тэхён — заполнил собой всё вокруг, заставив сердце Чонгука бешено колотиться в груди, будто пытаясь вырваться на свободу. — Подскажешь, мистер Чон? — снова совсем тихонько... нежным, сладким голоском... Эти слова, произнесённые шёпотом, настолько тихим, что их не услышал бы никто, кроме него, прозвучали в ушах Чонгука громче, чем любой оркестр, громче, чем аплодисменты всего зала, громче, чем его собственные мысли, которые теперь путались и рвались, как паутина в урагане. И в этот момент — этот роковой, переломный, проклятый момент — что-то внутри Чонгука сломалось. Годы копившееся напряжение, недели этой изматывающей игры, дни, когда он всё только и делал, что сдерживался, — всё это превратилось в яростный, неконтролируемый всплеск, требующий выхода. Он устал. Устал от этих намёков, от этих взглядов, от этих прикосновений, которые никогда не заканчивались тем, чего он действительно хотел. Устал от того, что Тэхён играет с ним, как кошка с мышью — то приближаясь, то отдаляясь, то дразня, то делая вид, что ничего не было. Устал от пытки, которую этот мальчишка устроил ему, даже не осознавая, насколько это нечестно. И потому, когда его собственные губы разомкнулись, он сказал не ту реплику. Не ту, что была написана в сценарии. Не ту, что ожидал услышать Тэхён. И плевать, что его могут уволить. — Не будь столь заносчив, а? Он придумал что-то на ходу. Он промолвил не ту реплику, которая была прописана сценарием, а ту, что унижала Тэхёна, ставя его в такое положение, из которого не было достойного выхода. Ту, что заставила его прекрасные, всегда такие уверенные глаза, расшириться от шока, а губы — дрогнуть, будто от удара, когда он, даже не подумав, произнёс неверные слова, целиком и полностью доверяя своему мистеру Чону. Парень, недоактёр, растерялся. Он не проронил ни слова в ответ. Не знал, что сказать. Как выкарабкаться из неловкой ситуации. На сцене повисла тишина. Не просто тишина — пустота. Та, что возникает, когда всё идёт не по плану, когда актёры теряют нить, когда публика замирает, не понимая — часть ли это спектакля или настоящий провал. Тэхён тоже замер. Его пальцы, ещё секунду назад игриво теребившие полу рубашки, теперь впились в ткань так, что костяшки побелели. И Чонгук видел — видел, как по его щекам, обычно таким бледным, теперь разливается алый румянец, медленно, но неотвратимо, как вино, пролившееся на белоснежную скатерть. Он сгорал от стыда. Сгорал заживо. Чонгук чувствовал этот жар, этот позор, эту ярость, которая должна была быть направлена на него. И неожиданно, словно гром среди ясного неба — Тэхён застонал. Не просто застонал — взвыл. Громко, нарочито, развратно, так, чтобы каждый сидящий в зале ощутил этот звук кожей. Его рубашка, и без того едва державшаяся на локтях, соскользнула на пол, полностью обнажая торс, покрытый лёгким слоем пота, который блестел под софитами, как роса на лепестках роз. Теперь на нём не было ничего, кроме этих чёртовых стрингов — чёрных, кружевных, прозрачных настолько, что оставляли слишком мало для воображения — и подвязок с алыми лентами, которые обвивали его бёдра, будто отмечая, где должны лежать чьи-то руки. Зал взорвался. Аплодисменты, свист, крики — всё смешалось в единый рёв, который, казалось, сотрясал стены театра. А Чонгук... Чонгук вскипел. Его шалость удалась. Тэхён был унижен, поставлен в тупик, наказан. Но не так, как он рассчитывал. Потому что, вместо того чтобы сломаться, Тэхён выиграл. Выиграл ещё раз. Теперь альфа ненавидел его ещё сильнее. За то, что даже сейчас, когда он должен был торжествовать, он по-прежнему хотел его так сильно, что это уже не было чем-то нормальным, человечным. И он сидел в своей проклятой будке, сжимая кулаки до хруста костяшек, и наблюдал, как Тэхён продолжает свое выступление, будто ничего не произошло. Но в голове у альфы бушевала настоящая буря – яростная, неконтролируемая, грязная. Он представлял это. Представлял, как Тэхён, весь в поту, с размазанным макияжем и растрепанными розовыми волосами, стоит перед ним на коленях. Представлял, как его губы, еще недавно произносившие дерзкие реплики, теперь обвивают его член, горячие и влажные, с неприличными хлюпающими звуками. Представлял, как слюна стекает по подбородку омеги, как его глаза, обычно такие дерзкие, теперь мокрые от слез, но он продолжает, потому что Чонгук приказал. — Глотай, блять, — рычал он в своих фантазиях, впиваясь пальцами в розовые пряди и заставляя Тэхёна глубже принимать его. А потом — потом он переворачивал его, прижимал к холодной стене гримерки, задирал эту блядскую кружевную юбочку (потому что в его фантазиях Тэхён был одет еще более развратно) и вдалбивался в него без прелюдий, без подготовки, одним резким толчком, заставляя омегу вскрикнуть от боли и неожиданного удовольствия. — Тебе нравится, да? Ты же этого хотел, маленькая шлюха... Тэхён бы стонал, цепляясь пальцами за стену, его ноги дрожали бы, но Чонгук не давал ему ни секунды передышки — он бы трахал его, жестко, безжалостно, с каждым толчком заставляя того терять остатки гордости. А потом — потом он заставлял бы его перевернуться, чтобы видеть, как его лицо искажается от удовольствия, как губы приоткрываются в немом крике, как его член, красный и сочащийся предэякулятом, подпрыгивает в такт их движений. — Кончишь только когда я разрешу, понял? И Тэхён бы кивал, весь в слезах, но послушный, его, полностью его. Чонгук стиснул зубы, чувствуя, как его собственное тело реагирует на эти мысли. Он нуждался в этом. Физически и морально, ведь это было так мучительно, так невыносимо... А чуть поодаль, Тэхён, будто чувствуя его мысли, улыбнулся — той самой улыбкой, которая сводила с ума. Сцена всё так же пылала алым светом, софиты бросали дрожащие блики на потное, перехваченное кружевами тело Тэхёна, когда он завершал свой последний, самый откровенный танец с этим чертовым актёром — высоким, мускулистым придурком, чьи руки так и норовили опуститься ниже талии, прикрытой лишь тончайшими подвязками с алыми лентами. Чонгук сидел в своей будке, стиснув челюсти до хруста, и наблюдал, как пальцы этого ничтожества скользят по обнаженной спине Тэхёна, оставляя на влажной коже мокрые дорожки. — Чёооорт... — его мысли превратились в сплошной поток ненависти и желания, когда Тэхён, томно закатив глаза, выгнулся в пояснице, прижимаясь задом к паху партнера, который тут же ответил ему низким стоном прямо в микрофон, прикрепленный у лица. Музыка нарастала, ударные били в такт, словно стук его собственного сердца, готового взорваться от ярости и возбуждения. — Я тебя выебу. Я тебя выебу так, что ты забудешь, как дышать... — мысленно рычал Чонгук, представляя, как швыряет этого ублюдка-актера через весь зал, как прижимает Тэхёна к липкому от пота полу сцены, как рвет эти жалкие кружева зубами и резко входит в него, заставляя взвыть от боли и неожиданного удовольствия. И Тэхён – чертов, проклятый, ненавистный Тэхён – будто читал его мысли. Он повернул голову, поймал взгляд Чонгука через стекло суфлёрской будки, и его губы растянулись в той самой улыбке – сладкой, ядовитой, обещающей ад. — Попробуй, — будто говорил этот взгляд. Финальный аккорд. Грохот аплодисментов. Занавес. Тьма. И в этой внезапной тишине Чонгук был уверен — он больше не может терпеть. Сегодня ночью он либо прибьёт Тэхёна к стене его же гримерки, либо сойдет с ума. И, чёрт возьми, ему было всё равно, что из этого произойдет первым. Последние аплодисменты еще гулким эхом раскатывались по залу, когда актёры исчезли со сцены и Чонгук, сжав кулаки до побелевших костяшек, вырвался из своей душной кабинки. Воздух за кулисами был пропитан потом, пудрой и чем-то сладковато-порочным — будто сама атмосфера здесь дышала развратом. Он шел, не видя ничего вокруг, только алую полосу света из-под двери гримерки Тэхёна, эту чертову метку, будто специально оставленную для него. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком, щелчок замка прозвучал громче выстрела. Тэхён сидел перед зеркалом, уже смывая макияж, но его отражение — с полустертой помадой, растрепанными волосами и все еще в этих проклятых кружевных подвязках — было в тысячу раз развратнее, чем любой его сценический образ. — А, мистер Чон, — он даже не обернулся, только ухмыльнулся в зеркало, проводя влажной салфеткой по шее, где еще блестели капли пота. — Как вам представление? Я был хорош? Сексуально разделся? А? Вам понравилось? Вы— Чонгук не дал ему закончить. Один шаг — и его руки впились в плечи Тэхёна, срывая того со стула с такой силой, что стеклянные флаконы на туалетном столике задрожали. — Заткнись, — его голос был низким, хриплым, будто пропущенным через гравий. — Заткнись нахуй, Бруклин, пока я не прибил тебя к этой стене. Почему, спрашивается, Бруклин? Всё легко. Тэхён родом из США, а если быть точнее, место, в котором он родился, вырос, и провёл всё своё детство — тот самый, известный всем, мелькающий в большинстве американских фильмах двухтысячных — Бруклин. Так или иначе... Тэхён замер на мгновение, его глаза — огромные, подведенные, все еще с остатками блесток — расширились, но не от страха. Нет, в них вспыхнул тот самый огонь, тот вызов, который сводил Чонгука с ума с первой минуты. — Ой, мистер Чон, какой вы грубый, — он нарочно вытянул губы в игривой ухмылке, но его дыхание сбилось, когда Чонгук прижал его к стене всем весом. — Что, не понравилось, как я играл? Или... понравилось слишком сильно? Чонгук не ответил. Он действовал. Его рука впилась в шею Тэхёна, пальцы сжались вокруг хрупкого горла, не перекрывая дыхание, но ясно давая понять — я контролирую тебя. — Я тебя трахну, — он прошипел это так близко к его губам, что их дыхание смешалось. — Трахну так, что ты забудешь, как дразнить альф. Трахну до тех пор, пока из тебя не начнет течь мое семя, пока ты не будешь хрипеть мое имя, пока не поймешь, кто здесь, мать твою, главный. Тэхён дрогнул — наконец-то, наконец-то эта чертова маска уверенности дала трещину. — Попробуй, Дэдди, — он выдохнул, но его голос уже дрожал, а бедра непроизвольно подались вперед. Чёртов привлекательный американец со своим ебучим английским. Чонгук ухмыльнулся. Он обожал ломать его. Тэхён даже не успел моргнуть, как Чонгук уже вгрызся в него с яростью голодного зверя. Его ладони, грубые и горячие, с хрустом впились в хрупкие запястья омеги, пришпиливая их к холодной стене гримерки. Тэхён резко дернулся, глаза снова внезапно расширились — в них мелькнуло что-то настоящее, неигровое, животный страх, потому что он наконец понял: это не блеф. Чонгук ведь действительно собирается его трахнуть прямо здесь, прямо сейчас, без прелюдий, без нежностей, без этой их дурацкой игры в кошки-мышки. — Вы же так проиграете... — выдохнул Тэхён, но голос его дрогнул, выдавая то, чего он так яростно пытался избежать — неуверенность. — Похуй. Одно слово. Всего одно слово, брошенное сквозь стиснутые зубы, и Чонгук уже рвал с него остатки одежды. Кружевные подвязки, эти чертовы ленточки, которые так сводили его с ума на сцене, теперь рвались под его пальцами, как паутина. Ткань трещала, пуговицы отлетали, ударяясь о зеркало, и Тэхён резко задышал, когда холодный воздух коснулся его обнаженной кожи. — Мистер Чон, вы... — Заткнись. Чонгук не стал церемониться. Одним резким движением он развернул Тэхёна лицом к стене, прижал его горячим телом так, что тот почувствовал всю длину его возбуждения через тонкую ткань брюк. Тэхён аж подпрыгнул, когда жесткие пальцы впились в его бедра, оставляя красные отметины. — Вы не можете просто... — Могу. И он мог. Черт возьми, он мог делать с ним все, что угодно, и они оба это знали. Его пальцы скользнули вниз, грубо, без предупреждения, и Тэхён вскрикнул, когда наспех, но достаточно обильно смазанные слюной пальцы настолько, что она стекала по ним, вошли в него, растягивая, готовя, но без той нежности, на которую он, возможно, рассчитывал. Однако естественной смазки было столько, что они и не нуждались в другом. — Блять... — вырвалось у Тэхёна, его ноги дрогнули, но Чонгук тут же прижал его ещё сильнее, так что тот почувствовал каждую деталь своего унижения. — Вот так, — прошипел Чонгук прямо в его ухо. — Ты хотел этого, да? Хотел, чтобы я потерял контроль? Ну вот, поздравляю, ты своего добился. Он не стал ждать ответа. Резкое движение пальцев — и Тэхён взвыл, его собственные пальцы впились в обои, ногти оставили царапины. Боль, внезапная, неожиданная, смешалась с чем-то еще, чем-то горячим, что разливалось по всему телу, и он застонал, когда Чонгук начал двигать пальцами ещё жестче, безжалостно, как будто хотел проникнуть в него до самых внутренностей. — Мистер Чон... — Молчи. Каждое слово, каждый звук, вырывающийся из губ Тэхёна, только подстегивал Чонгука. Он хотел сломать его, унизить, заставить забыть обо всех этих дурацких играх, о пари, о том, что он когда-то думал, что может управлять альфой. — Вы... проиграли... — прохрипел Тэхён, но его голос был уже сломан, разбит, и Чонгук только рассмеялся, ускоряя движения. — Всё ещё похуй. Он знал, что проиграл. Знает это сейчас. Но, чёрт возьми, если это было поражение, то почему оно ощущалось как самая сладкая победа? Кончики пальцев попадали точно по простате, и каждый раз ощущался сильнее прежнего. Тэхён захныкал, его тело напряглось, и Чонгук почувствовал, как тот кончает, без прикосновений, просто от того, как его трахают пальцами, как будто его тело уже давно принадлежало альфе и только ждало этого момента. И Чонгук... Чонгук ликовал, впиваясь зубами в его плечо, оставляя метку, отметину, знак — ты мой. Тишина. Только тяжелое дыхание, стук сердца, капли пота на спине. Тэхён дрожал. Чонгук ухмыльнулся. Игра только начиналась. Альфа не вынимал пальцев. Наоборот — когда Тэхён вздрогнул всем телом, обжимая его фаланги пульсирующими стенками, альфа только глубже вогнал их в размякшую плоть, заставив омегу взвыть от переизбытка ощущений. Его пальцы двигались медленно, мерзко, с хлюпающими звуками, вытягивая из перевозбужденного тела новые волны смазки, которая стекала по внутренней стороне бедер Тэхёна, смешиваясь с его же спермой, липкой и теплой. — Ах... н-нет... — Тэхён захныкал, его голос сорвался на визгливый писк, когда Чонгук снова намеренно провел большим пальцем по тому самому, уже разбухшему комочку нервов, который уже пульсировал от перестимуляции. — Нет? — Чонгук оскалился, прижимаясь грудью к его потной спине. Его губы обжигали кожу на шее омеги, когда он произносил каждое слово, намеренно грубое, грязное, унизительное. — Ты что, не хочешь, чтобы твоя дырочка была растянута до предела? Чтобы я трахал её до тех пор, пока ты не будешь ходить, широко расставив ноги? Тэхён всхлипнул, его пальцы судорожно вцепились в стену, но тело предательски подалось навстречу движениям альфы. Он был чувствительным, слишком чувствительным после первого оргазма, и каждый толчок пальцев заставлял его стонать, плакать, мычать что-то бессвязное, но Чонгуку было плевать. — Сегодня я заставлю тебя кончить столько раз, сколько ты бы и за неделю ни с кем другим не кончил бы, — прошипел он, намеренно замедляя движения, чтобы потом резко вогнать пальцы до самого основания. Тэхён закричал. Его тело выгнулось, член, уже полувялый, снова начал наполняться кровью, а из кончика сочилась прозрачная капля, смешиваясь с остатками спермы. Он был развратен, отвратителен, прекрасен — весь в слезах, в слюне, в собственных выделениях, но Чонгуку этого было мало. Он хотел больше. Хотел, чтобы Тэхён забыл, как дышать. И потому, когда омега снова оказался на пике, дрожащий, с мокрыми ресницами и открытым ртом, альфа остановился. Резко. Без предупреждения. — Н-нет... п-пожалуйста... — Тэхён захлебнулся собственным слюнями, его бёдра судорожно дернулись, пытаясь насадиться на замершие пальцы, но Чонгук лишь усмехнулся. — А теперь... соси. Одним движением он развернул Тэхёна, поставил его на колени перед собой и расстегнул ширинку. Его член, большой и тяжелый, уже мокрый от предэякулята, вывалился прямо к лицу омеги, и тот инстинктивно отпрянул, но Чонгук схватил его за волосы, не оставляя шанса на отступление. — Кончишь с моим членом глубоко в своей глотке, — процедил он, направляя головку к дрожащим губам. — И если ты посмеешь укусить — я выбью из тебя зубы. Тэхён всхлипнул, но послушно открыл рот. И Чонгук вогнал в него свой член. Глубоко. Безжалостно. До самого горла. Да что уж там, по самые гланды. Его горло сжималось вокруг члена Чонгука спазматическими волнами, слёзы текли по щекам непрерывными потоками, смешиваясь со слюной, но альфа даже не думал останавливаться. Наоборот — он вбивал себя глубже, до самого основания, чувствуя, как горячие стенки пищевода судорожно обжимают его плоть, пытаясь отторгнуть инородное вторжение. — Ты же хотел играть, — прошипел Чонгук, одной рукой держа его за волосы, а другой сжимая челюсть, чтобы тот не смог сомкнуть зубы. — Вот и получай, Бруклин. Его бедра работали методично, быстро и резко, загоняя член в глотку Тэхёна с таким расчетливым садизмом, что тот уже не мог даже кашлять — только хрипел, захлебывался, пуская пузыри слюны по растянутым уголкам губ. — Глотай. Тэхён попытался замотать головой, но Чонгук тут же легонько, даже не вполсилы, но всё равно резко, звонко, оставляя чуть алый след на бледной коже, ударил его по щеке раскрытой ладонью. — Я сказал — глотай. И Тэхён... проглотил. Его горло сжалось в последнем спазме, слёзы брызнули из глаз, но он проглотил, и Чонгук почувствовал, как его сперма горячим потоком заливает пищевод, заполняет желудок, метит изнутри. Он не вынимал член, даже когда Тэхён начал биться в истерике, задыхаясь в море собственных выделений. Только потянул его за волосы, заставив поднять заплаканное лицо. — Ну что, мистер Чон? — хрипел Тэхён, его губы дрожали, но в глазах все еще тлел тот самый огонек. — Или... нет, Дэдди. Довольны представлением? Чонгук ухмыльнулся. — Это только начало, Бруклин. И он снова вогнал в него свой член. А Тэхён неожиданно содрогнулся в собственном оргазме, его тело выгнулось дугой, когда горячая волна накрыла его с головой, заставляя кончить судорожно, без единого прикосновения к своему члену — только с толстым, пульсирующим членом Чонгука, забивающим ему глотку до самого кадыка. Сперма выстрелила тонкими, жалкими струйками на собственный живот, смешиваясь с потом и слюной, пока его горло судорожно сжималось вокруг альфьего ствола, пытаясь проглотить, но физически не успевая за тем количеством горячей жидкости, что насильно закачивали в его пищевод. Чонгук наблюдал за этим с холодным, животным удовлетворением, не вынимая члена даже когда Тэхён начал давиться, его веки подрагивали, а пальцы судорожно впились в альфьи бёдра, оставляя царапины. — Хм... Хоть ты и не спросил разрешения... Хороший мальчик, — прорычал он, намеренно замедляя слова, чтобы каждый слог отпечатывался в помутневшем сознании омеги. — Кончил просто от того, что твоя глотка служит моим нуждам. Без рук. Без прикосновений. Как последняя блядь. Он наконец вытащил член, обмазанный слюной и спермой, и тут же шлёпнул им по заплаканному лицу Тэхёна, оставляя липкие полосы на щеках, веках, в растрёпанных розовых волосах. — Лижи. Тэхён, всё ещё дрожащий от остаточных спазмов, послушно высунул язык, облизывая головку, собирая капли с собственного лица, его ресницы слиплись от слёз, но он не останавливался — не смел. Чонгук провёл пальцами по его мокрой шее, чувствуя, как та напрягается под прикосновением. — Ты даже не притронулся к себе, — он наклонился, чтобы его губы почти касались уха омеги. — Кончил просто от того, что тебя используют. От того, что ты — дырка. Умничка... Тэхён всхлипнул, но кивнул, его дыхание было прерывистым, живот всё ещё вздрагивал от перестимуляции. — С-спасибо... — прошептал он, и эти два слога, дрожащие, искренние, заставили Чонгука оскалиться в настоящей, дикой ухмылке. — Дэдди... — чуть тише. Он схватил Тэхёна за подбородок, заставляя того смотреть себе в глаза. — Ты кончишь ещё раз. С моим членом в твоей узкой дырочке. И будешь благодарить за это. И, не дожидаясь ответа, он сел на пол, на колени, перевернул омегу, заставляя того встать на четвереньки, и без повторных прелюдий вогнал в него свой член, всё ещё мокрый от слюны. Тэхён взвыл, но не сопротивлялся — его тело уже знало, кому оно принадлежит. Чонгук вошел в него одним резким толчком, без предупреждения, без подготовки — да, он просто вогнал свой член до самого основания в эту узкую, дрожащую дырку, которая так жалобно сжалась вокруг него, будто пытаясь вытолкнуть незваного гостя. Но он не собирался уходить. Наоборот — он схватил Тэхёна за бедра, пальцы впились в нежную кожу, оставляя синяки, и начал двигаться, жестко, с каждым толчком загоняя себя глубже, растягивая его изнутри, заставляя чувствовать каждый сантиметр, каждую прожилку, каждый пульсирующий сосуд на своем члене. Тэхён взвыл, его ногти вонзились в пол, оставляя царапины на деревянных досках, но Чонгуку было плевать — он только усилил хватку, прижимая омегу еще сильнее к себе, чтобы тот чувствовал, как его живот трется о чонгуковы бедра, как его собственный член, снова наполненный кровью, несмотря на только что пережитый оргазм, бьется между ног в такт их движениям. — Вы... Вы слишком... — Тэхён пытался говорить, но его голос срывался на хрип каждый раз, когда Чонгук входил в него особенно глубоко, ударяясь прямо в ту самую точку, которая заставляла его глаза закатываться, а пальцы судорожно сжиматься. — Слишком что? — Чонгук наклонился, его горячее дыхание обжигало ухо омеги, пока он не сбавлял темпа, наоборот - ускорялся, загоняя в него свой член с такой силой, что тот каждый раз отзывался звонким шлепком кожи о кожу. — Слишком большой? Слишком жёсткий? Или ты просто не можешь признать, что твоя дырочка создана именно для моего члена? Тэхён ничего не ответил — он не мог, его сознание уже начинало плыть от переизбытка ощущений, от боли, смешанной с удовольствием, от того, как его тело предательски отвечало на каждый толчок, как его внутренности сжимались вокруг альфы, пытаясь удержать его внутри, как его член снова начал подтекать, а смазка вытекала из заполненного отверстия, несмотря на только что пережитый оргазм. Чонгук видел это — видел, как дрожат его плечи, как спина покрывается каплями пота, как его ягодицы краснеют от ударов, и это зрелище, этот вид полностью разложенного, униженного, но все еще сопротивляющегося Тэхёна заставлял его кровь кипеть ещё сильнее. Он опустил одну руку между ног омеги, грубо сжал его член, не давая тому кончить, и почувствовал, как тот вздрогнул всем телом, его дырочка судорожно сжалась, пытаясь вытолкнуть его, но Чонгук только усмехнулся и вогнал себя еще глубже, по самые, уже порядком потяжелевшие яйца, встречаясь тазом с чужими половинками. — Нет, мелочь, — прошипел он, сжимая член Тэхёна так, что тот застонал от боли и удовольствия одновременно. — Ты кончишь, когда я скажу. Не раньше. Понял? Тэхён кивнул, его дыхание было прерывистым, губы дрожали, и Чонгук почувствовал, как что-то внутри него сжалось от этого жеста покорности. Он ослабил хватку, позволив крови снова прилить к пережатому члену, и начал двигаться снова, теперь уже медленнее, но глубже, с каждым толчком задевая ту самую точку, которая заставляла Тэхёна вздрагивать и стонать. — Мистер Чон... — Тэхён выдохнул его имя, и оно звучало как молитва, как проклятие, как что-то среднее между тем и другим, и Чонгук не выдержал — он наклонился, впился зубами в его плечо, чувствуя, как кожа рвется под его клыками, как кровь, соленая и горячая, заполняет его рот. Тэхён закричал, его тело напряглось, внутренности сжались вокруг члена Чонгука, и он кончил снова, без разрешения, его сперма брызнула тонкими струйками на пол, а его сознание на секунду будто отключилось, но Чонгук не остановился — он продолжал двигаться, продолжал трахать его, даже когда тот по ощущениям уже потерял сознание, даже когда его тело стало безвольным и мягким, пока, наконец, не почувствовал, как его собственный оргазм накрывает его с головой, и он вливает в Тэхёна всю свою сперму, заполняя его до отказа, метя изнутри, закрепляя свою собственность. Только тогда он остановился, вытащил свой член, обмазанный их смесью, и откинулся назад, наблюдая, как его семя медленно вытекает из растянутой дырочки Тэхёна, капая на пол. Он ухмыльнулся, провел пальцем по разорванному укусу на плече омеги, собрал каплю крови и облизал ее. — А ведь я ещё не закончил, — прошептал он, зная, что Тэхён его не слышит сквозь шум бьющейся в ушах крови. Чонгук приподнял бесчувственное тело Тэхёна, перевернув его на спину, наблюдая, как его сперма медленно вытекает из растянутого, покрасневшего входа, смешиваясь с естественной смазкой омеги, образуя липкие, прозрачно-белые потоки, стекающие по внутренней стороне бедер. Он ухмыльнулся, проводя пальцем по переполненному отверстию, собирая их смесь на кончике, прежде чем засунуть палец обратно внутрь, глубже, чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг него даже в бессознательном состоянии. — Грязный мальчишка, — прошипел он, наклоняясь. Его язык, широкий и влажный, лизнул по внутренней поверхности бедра, собирая капли смазки, соленые, с легкой горчинкой. — Весь в моей сперме, а всё равно пахнешь собой. Тэхён застонал, его веки дрогнули, сознание медленно возвращалось, но тело все еще было слабым, размякшим от пережитого насилия. Чонгук не стал ждать, пока тот полностью придет в себя. Он прижал лицо к его промежности, его язык, грубый и горячий, прошелся по раздраженному, опухшему входу, заставляя Тэхёна вздрогнуть всем телом. Слабый, хриплый стон вырвался из его пересохшего горла. — М-мистер... Чон... — его голос был хрупким, разбитым, но Чонгук только усмехнулся, его пальцы впились в бедра омеги, раздвигая их ещё шире. — Молчи, — приказал он, прежде чем его язык снова скользнул внутрь, глубже, намеренно грубо, выталкивая собственную сперму обратно, чувствуя, как Тэхён дергается под ним, ноги дрожали, но он не мог закрыться, не мог убежать — язык альфы проникал в него, вылизывал, загонял обратно, снова и снова, пока Тэхён не застонал громче, его бедра судорожно сжались, но Чонгук не останавливался. — Ты вкусный, — он оторвался на секунду, его подбородок блестел от их смеси, губы растянулись в оскале. — Как последняя шлюха, которая только и ждет, чтобы её вылизали. Тэхён попытался что-то сказать, но его слова превратились в нечленораздельный стон, когда Чонгук снова вогнал язык внутрь, на этот раз ещё глубже, его нос уткнулся в промежность омеги, дыхание обжигало нежную кожу, а пальцы сжимали бедра так сильно, что наутро останутся синяки. — П-прекрати... — Тэхён захныкал, но его тело предательски подалось вперед, его член, полувялый, снова начал наполняться кровью, капая прозрачными каплями на живот. — Прекрати? — Чонгук рассмеялся, его голос был низким, хриплым, полным обещаний. — Ты же сам этого хочешь. Твоя дырочка сжимается вокруг моего языка, как будто не хочет отпускать. Он снова опустился, его язык работал методично, то широкими, медленными движениями, вылизывая его изнутри, то резкими, короткими толчками, имитируя фрикции, заставляя Тэхёна выгибаться и хныкать, его ногти царапали пол, губы были влажными от слюны. — Ч-чёрт... — Тэхён закусил губу, пытаясь сдержать стоны, но Чонгук только усмехнулся и впился зубами в нежную кожу внутренней стороны бедра, заставляя его вскрикнуть. Омега выгибался под ним, как раненый зверь, он судорожно сжимал пальцы, когда язык Чонгука — горячий, влажный — снова и снова входил в него, растягивая, вылизывая, заставляя каждую клеточку его тела гореть. Его внутренности уже были перевозбуждены, размягчены от предыдущих оргазмов, но альфа не собирался останавливаться — он лизал его медленно, методично, с такой жестокой точностью, что Тэхён уже не мог различить, где заканчивается боль и начинается удовольствие. — П-пожалуйста... — его голос сорвался на хрип, когда Чонгук специально замедлил движения, проводя кончиком языка лишь по самому краю, не давая достаточного давления, но и не позволяя забыть о своем присутствии. — Я... я не могу... — Можешь, — Чонгук оторвался на секунду, его подбородок блестел от их смеси, губы растянулись в оскале, когда он сжал бедра Тэхёна так, что на бледной коже проступили красные отпечатки пальцев. — И будешь. И он снова вогнал язык внутрь, на этот раз глубже, жестче, заставляя Тэхёна взвыть, его ноги задрожали, колени подкосились, но Чонгук держал его на месте, не позволяя уйти, не позволяя скрыться от этого невыносимого, разрывающего сознание удовольствия. — Дэдди... — Тэхён захлебнулся, его живот судорожно сжался, член дернулся, предэякулят капал на собственный живот, но альфа лишь усмехнулся и снова опустился, теперь уже работая не только языком, но и пальцами — один входил в него рядом с языком, растягивая ещё сильнее, а другой сжимал основание его члена, перекрывая кровоток, не давая тому кончить. Тэхён закричал, его тело изогнулось, слезы брызнули из глаз, но Чонгук не останавливался — он ускорил движения, его язык скользил внутри, вычищая каждую складочку, а палец нашёл ту самую точку и начал давить на нее безжалостно, без перерыва, пока Тэхён не начал биться в истерике. Его дыхание стало прерывистым, губы посинели от того, как он кусал их, пытаясь не кричать. Омега захлёбывался в собственных стонах, его тело выгибалось дугой, когда Чонгук добавил к одному пальцу ещё два и вогнал их до самых суставов, растягивая и без того перевозбуждённую плоть. Его внутренности были горячими, липкими от смазки, которая теперь непрерывно сочилась наружу, смешиваясь с потоками спермы, оставшимися после первого оргазма. — Н-нет... уже... не могу... — Тэхён хрипел, его голос сорвался на визг, когда Чонгук намеренно провёл пальцами по тому самому чувствительному месту внутри, которое заставляло омегу дёргаться, как марионетку на нитках. — Да молчи же ты, — Чонгук пригвоздил его к полу ещё сильнее, чувствуя, как тонкое тело дрожит под его ладонями. — Ты кончишь столько раз, сколько я скажу. И он не шутил. Его пальцы двигались внутри Тэхёна с жестокостью — то медленно, растягивая каждую складочку, то резко, до самого основания, заставляя омегу вздрагивать и стонать. Его свободная рука сжала основание члена Тэхёна, перекрывая кровоток, не давая тому облегчения, даже когда из кончика сочились прозрачные капли. — П-пожалуйста... — Тэхён закусил губу до крови, его ногти впились в плечи Чонгука, но альфа лишь усмехнулся. — Хочешь кончить? — он наклонился, чтобы его губы почти касались уха омеги. — Тогда проси. Боже, мольбы Тэхёна — отдельный вид наслаждения. Тэхён зажмурился, его дыхание стало прерывистым, живот судорожно сжался. Он был на грани, его тело буквально трясло от переизбытка ощущений, но Чонгук не собирался отпускать. — Я... я... — голос Тэхёна прервался, когда пальцы внутри него снова нашли ту самую точку. — Громче. — П-прошу! — Тэхён выкрикнул это, его тело напряглось до ломки в костях. — Хах... Хорошо, кончи, — приказал Чонгук, его голос был грубым, не терпящим возражений. — Сейчас. Для омеги загорелся зелёный свет. Его тело напряглось, внутренности судорожно сжались вокруг языка Чонгука, вытягивая из него последние капли смазки, его член дернулся, выстреливая тонкими струйками спермы на собственный живот, смешиваясь с потом, а губы разомкнулись в беззвучном крике, глаза закатились, слезы брызнули по бокам. Кончил. Снова. Без единого собственного прикосновения к себе. Чонгук не остановился. Он снова продолжил лизать его, вычищая, пока Тэхён не начал слабо отталкивать его, рыдая, его тело тряслось от перестимуляции, но альфа только прижал его сильнее. Из омеги вырвался особо громкий всхлип. — Ещё раз, — прошипел он. — Сделай так ещё раз. И, не дожидаясь ответа, он снова грубо втолкнул в него свой язык. И, судя по тому, как Тэхён застонал, он знал — это не просьба. Это приказ. Он полностью обмяк, его ноги подкосились, но Чонгук быстро отстранился от чужого входа и не дал ему всем телом завалиться на пол. Он подхватил омегу, поднял, развернул и прижал к зеркалу, заставляя того смотреть на своё отражение — заплаканное, покрасневшее, в поту и сперме. Тэхён стоял, прислонившись к зеркалу, его колени дрожали так сильно, что он едва удерживал равновесие, а отражение в стекле было жалким — заплаканные глаза с размазанной подводкой, губы, опухшие от укусов, шея в синяках и следах зубов, живот, испачканный в собственной сперме. Он смотрел на себя, на этого размазанного, униженного, использованного омегу, и не мог поверить, что это он. — Ну что, — Чонгук провёл языком по его шее, чувствуя, как Тэхён вздрагивает, — готов к... я сбился со счёта, новому раунду? Тэхён резко обернулся, его глаза расширились от ужаса, губы дрогнули, но слова застряли в горле. Он был измотан, его тело буквально гудело от перестимуляции, каждая мышца ныла, каждая клеточка кричала о пощаде. — Я... — его голос сорвался на хрип, и Чонгук рассмеялся — громко, грубо, откровенно наслаждаясь его реакцией. — Расслабься, Бруклин, — он шлёпнул его по заднице, заставляя вздрогнуть, — на сегодня с тебя хватит. Тэхён выдохнул, его плечи опустились, но Чонгук тут же схватил его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Но запомни, — его голос стал низким, опасным, — если ты ещё раз попробуешь вывести меня на публике, если ещё раз посмеешь дразнить меня, как сегодня, если ещё раз заставишь меня потерять контроль... — он наклонился, его губы почти касались уха Тэхёна, — я не остановлюсь на нескольких раундах. Я разорю тебя на части. Я засуну в тебя столько своих пальцев, сколько поместится, растяну твою дырочку до предела, а потом вгоню в неё свой член и буду трахать до тех пор, пока ты не забудешь, как дышать. Понял, Garçon? Тэхён кивнул, его глаза блестели от слёз, но в них всё ещё тлел тот самый огонёк — вызов, который сводил Чонгука с ума. — Да, мистер Чон, — прошептал он, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Чонгук усмехнулся. Он знал — этот чёртов мальчишка обязательно попробует снова. И он не мог дождаться этого момента.