Stray Kids: Serotonin

— Я дома! Надеюсь, вы не начали без меня… нас — на ходу разуваясь, Чанбин быстро проходит к столу. Следом за ним входит парень — высокий, с тускло-розовыми волосами, которые раньше были заметно ярче. Он неуверенно замирает у порога, осторожно осматривая собравшихся. Сынмин, тот самый, с кем он столкнулся в прошлый раз, когда сбежал, бросает в его сторону взгляд — короткий, равнодушный. Кажется, он не удивлён. Впрочем, в его духе. Остальные двое переглядываются, но ничего не говорят — ждут, что скажет Чанбин. — Ну, ладно, сами справимся… — первым нарушает тишину Чан, поняв, что Чанбин и не собирается ничего объяснять. — Если хочешь присоединиться к ужину, милости просим. — Он жестом указывает на свободное место. — Спасибо! — парень вежливо кланяется и начинает разуваться. Присев к остальным, Хенджин аккуратно собирает волосы в хвостик. Это казалось безумием — быть таким… чертовски хорошим. Чан и Чанбин вновь переглядываются. Без слов ясно: об этом они обязательно поговорят позже, когда останутся наедине. — Это наш Чан. Ну, если официально — Бан Кристофер Чан. Это его дом, и мы все тут живём как одна дружная семья. Думаю, ребята не будут против, если ты тоже переберёшься к нам. Так ведь? — Чанбин к концу ужина, слегка повеселев, решается представить гостя братьям. — Ты сам как думаешь, Хенджин? Ты мне не кажешься непорядочным. Продолжая свой слегка пьяный монолог, Со не сразу замечает, как взгляд старшего становится жёстче. Ловит его глаза, и одним кивком понимает: «Понял. Молчу». Хван замирает. Его накрывает странная, неловкая тишина. Он не знает, стоит ли… нужно ли ему это вообще? И всё же, несмотря на сомнения, что-то в нём загорается. Внутри будто начинает шипеть, закипать — от желания быть частью этой сцены. С тех пор, как он вошёл в дом, прошло всего три часа, а он уже чувствовал себя частью этого мира. Будто его не только приняли, а будто он всегда был здесь — неотъемлемым штрихом в этой странной, но такой живой картине. Увлечённый этой мыслью, он и не заметил, как разговор так и не получил продолжения. Тема повисла в воздухе — и растворилась. Воспользовавшись отсутствием Хенджина, который ушёл в туалет, Чан моментально встаёт, хватает Со за плечи и выводит его во двор. — Чан! Чан, успокойся, прошу, я всё объясню!— пытаясь вырваться, говорит Со. — Ты уж постарайся, Чанбин! Ты теперь каждого уличного щенка домой тащить будешь? — Крис, не на шутку разозлившись, бросает на младшего тяжёлый взгляд. — Остынь, Хен! Да, возможно, я немного поспешил… Просто мне показалось, что ему нужно помочь. — Нет! У меня нет претензий. Хочешь помогать валяй, но не превращай мой дом в приют! Я не подписывался на благотворительность. — Не пойму, чего ты так завёлся. Когда ты притащил Сынмина, никто и слова не сказал! — Со не успел остановиться, как сразу же пожалел о своих словах. — Ты в это не лезь! — резко ответил Чан, задев кулаком грудь Чанбина. Он оставил его стоять одного и пошёл в дом. На пороге Чан встретился с Хваном. Тот был не менее сердитым — неясно, от слов Чана «уличный щенок» или от того, как до самых костей он почувствовал, как ему здесь не рады, как жалким его воспринимают. — Пожалуй, мне пора, — бросил Хван, мгновенно направившись к воротам. Чан же молча пошёл внутрь. Пару секунд, маясь между мыслями, Со побежал за Хваном. — Опять собрался убегать? — крикнул он, надеясь остановить его. — Чёрт бы тебя побрал! И зачем ты меня сюда притащил? — Я правда пытался помочь, — в голосе Со слышалось сожаление. — Я что, просил тебя об этом? Я что, стоял на дороге с картонной вывеской? — насмехаясь, Хван продолжил: — Держись подальше от меня со своей помощью, придурок. Он вытянул средний палец и ухмыльнулся. Но по глазам Хвана было видно, что обида и разочарование затмили его слова. Накинув капюшон, парень пошёл дальше. Со стоял, наблюдая за тем же незнакомым силуэтом, что и в тот вечер. Сынмин остался прибираться, пока старшие разошлись по комнатам перевести дух. В доме надвисла непонятная, непривычная обыденности тяжёлая атмосфера. За мгновение дом покрылся мраком — весёлый, долгожданный ужин превратился в первую ссору в семье. Ранее парни пытались выкручиваться из таких ситуаций, отшучиваясь или просто замолкая. Чан был зол, но уже не за поведение младшего, а за то, что тот посмел затронуть младшего — Сынмина. Старший заперся в комнате, не желая развивать спор, уверяя себя, что это забудется. Со же, в свою очередь, не понимал гнева старшего, карая себя за то, как обошёлся с Хваном. Он слышал этот крик о помощи, скрытый за красивым обликом. Ведь глаза не врут. Перед ним всё ещё висела эта картина, до жути штырящая его сердце, — картина последнего взгляда розововолосого парня, который в миг погас, как костёр, оставив густой дым. — Чан? — высматривая из полу приоткрытой двери, шепнул Минхо. В практически пустой прохладной комнате старший спрятался за кроватью. — Ей-богу, вы как дети, раз решили устроить такое представление из-за такой мелочи! — бормоча, Ли тихо подошёл и присел рядом. — Дело даже не в этом, Минхо… Зачем ему постоянно цепляться за Сынмина? — старшего раздражало такое восприятие младшего. Чан встретил Сынмина полгода назад, в дождливую погоду.

***

В тот день дождь был подобен водопаду. На часах уже било полночь, когда Крис бежал домой, проклиная себя за то, что не взял зонт. Пробегая мимо остановки, парень заметил силуэт, в который сначала не стал всматриваться — решил, что кто-то просто пережидает ливень под не самым надёжным укрытием. Под этим укрытием оказался еле стоящий на ногах Ким Сынмин. С дорожной сумкой, которую он усердно сжимал в руках, как самое сокровенное, пряча от каждой капли дождя в надежде, что она не намокнет. Но ведь усилия были напрасны. — С тобой всё хорошо? — тёплые и искренние слова, такие необходимые в тот момент, принадлежали Бан Чану. — О боже, малыш, ты плачешь? — не раздумывая ни секунды, Чан кинулся согреть парня. Его слёзы, казалось, были спрятаны под потоком безжалостного ливня. Ким Сынмин — сын отца и матери, от которых у него осталась лишь вера в себя и безумное желание жить. — Тебя просто выбросили?! — Чан подал кружку горячего чая Сынмину, который уже оказался в более надёжном укрытии. — Как только они получили права на дом моих покойных родителей, я им стал не нужен, — казалось, такие слова должны ранить до глубины души, но парень будто бы уже смирился, казался удивительно спокоен. — Ну, значит, ты нужен тут, — широко улыбнувшись, Чан даже не подозревал, что дал ему ещё одну веру в добро в этом невыносимом мире.

***

Минхо сидел рядом, не глядя на Чана, как будто боялся, что лишний взгляд нарушит хрупкий баланс тишины в комнате. Он чувствовал, как старший дрожит — не от холода, а от гнева, смешанного с чем-то совсем другим. Глубже. Мягче. Боль? — Ты ведь не злишься просто так, — тихо сказал Минхо, не дожидаясь ответа. — Ты злишься, потому что тебе не всё равно. Чан не отозвался. Смотрел в стену. Вспоминал. Минхо знал, что не сразу понял, как много Сынмин значит для Чана. Поначалу тот не показывал. Просто привёл парня — худого, мокрого, чужого — и поставил перед фактом. А потом… потом было видно, как он стал его беречь. Не как младшего брата, не как обязанность, а как что-то живое, хрупкое, нуждающееся в защите, которую когда-то не дали ему самому. Минхо перевёл взгляд на руки Чана — стиснутые, напряжённые. Он знал этот жест. Чан терпел. Держал внутри, как всегда. — Ты просто хочешь, чтобы Сынмина никто не трогал. Чтобы никто не сломал то, что ты так старался склеить, да? И, кажется, в этот момент Чан чуть-чуть осел, позволил себе выдохнуть. Не ответил, но тишина стала тёплее. Минхо не стал говорить больше. Он просто остался рядом. Иногда этого достаточно. — Минхо, я не смог спасти её… — тихо, почти в унисон с дыханием, произнёс Чан. Минхо без раздумий сжал старшего в объятиях, подставив плечо. Чан не издавал ни звука — слёзы просто текли, одна за другой. Жгучие. Полные обиды, сожаления и тонкой, почти незаметной тоски. — Ты должен жить ради неё. Я не скажу тебе “будь сильным” — ты не обязан, — мягко произнёс Ли, наполняя свои слова успокаивающим теплом, и сжал Чана крепче. — Могу я остаться один?..

***

Утро. В доме вновь витала та самая, привычная, почти домашняя атмосфера. Никто не ожидал, что всё так быстро вернётся на круги своя — но воздух был снова тёплым, пахнущим супом и спокойствием. — Доброе утро, студент! — растрепав волосы младшему, Чан широко улыбнулся, стоя у плиты. Его фартук был сморщен и неуклюже завязан, а бедра ритмично пританцовывали под музыку, звучавшую только у него в голове.— Доброе… Только я ещё не стал студентом, хён, — с натянутой улыбкой отозвался Сынмин. Сегодня был день вступительных. Пятый по счёту. Но что-то в этом утре всё равно говорило: «ты справишься». — Если не сдашь — косарь мне должен! — бодро заявил Минхо, уже устроившийся за столом и уминал куриный суп с видом победителя. — Меня ради этого даже пинком в магазин выгнали, так что имей в виду: ты мне должен как минимум моральную компенсацию. — Куриный суп? Вы прям как мама, — хмыкнул Сынмин. — А как иначе? Ты должен быть полон сил. Мы в тебя верим, наш малыш, — Чан щёлкнул его ложкой по лбу и разлил суп, всё ещё пританцовывая. — Ты каждый раз веришь в меня как в первый раз, хён… — тихо сказал Сынмин, глядя на пар. — Если не получится — поступишь на платной. Я серьёзно. Всё беру на себя, — внезапно мягко сказал Чан. Он наклонился к Сынмину, убрав с его лба прядь. — Ты просто делай то, что хочешь. Я рядом. — Да и я нашёл подработку. Вместе вытянем, — добавил Минхо, глядя в тарелку, будто чтобы не показать, что и для него это важно. На кухне стало тише. Но тепло никуда не делось. — Ого, семейный совет без меня? — голос Чанбина разрезал утреннюю негу. Он появился в дверях с лёгкой хрипотцой в голосе и помятыми волосами. — Надеюсь, суп остался? Все трое на секунду замерли. Сынмин не подал виду, но боковым зрением уловил, как Чан перестал танцевать. Минхо с шумом отпил из кружки. — Остался, — коротко бросил Чан, не глядя в сторону младшего. Чанбин подошёл, не торопясь, сел рядом с Сынмином и взял ложку. Он не смотрел на Чана, но чувствовал каждую долю секунды молчания. Вкус супа, возможно, был и хорош, но ощущался как-то пресно. — Стоит нам пойти с тобой ? — спросил он у Сынмина, будто между делом. — Да, я уже почти собрался, — отозвался тот. Он чуть наклонился к Чанбину. — Спасибо, что тогда… — Не за что, — быстро перебил тот. Слишком быстро. А Чан так и стоял у плиты. Молча. И это молчание било по Чанбину сильнее любого слова. Они вышли вместе. Не потому что так было нужно — а потому что иначе было бы неправильно. Утро выдалось ясным, не по-сезонному тёплым. Сынмин шёл впереди, в руках зажат документ-подтверждение и пластиковая бутылка воды. Внутри всё сжималось от страха, но вокруг — трое. Родные. Или почти. Их шаги позади него будто удерживали от того, чтобы сбежать обратно. — Ты точно взял калькулятор? — спросил Минхо, заглядывая в его рюкзак с видом заботливой матери. — Там нет математики, — хмыкнул Сынмин, но улыбнулся. Он знал, что это забота, просто так выраженная. Минхо шёл рядом с ним. Он болтал, шутил, плёл чушь — намеренно. Потому что сам ощущал, как воздух натянулся между двумя фигурами, идущими чуть позади: Чан и Чанбин. Минхо всё просчитал. Знал, что если они останутся дома, то разговор никогда не произойдёт. А вот дорога, общая цель, ожидание — всё это могло создать момент, где, может быть, кто-то из них сделает первый шаг. Чан шёл молча. Он смотрел не на Сынмина, не на Чанбина, а чуть в сторону — взгляд застывший, губы плотно сжаты. Его шаг был выверен, будто каждая эмоция внутри удерживалась силой. Он хотел быть здесь — ради Сынмина. Только ради него. Но рядом шёл Чанбин. И от этого в груди жгло. Чанбин, в свою очередь, шёл напряжённый. Он чувствовал каждое движение старшего рядом, каждый его вздох. И то, что тот молчит, казалось тяжелее, чем если бы он кричал. Он шёл потому, что Сынмин — ему дорог. Потому что тот не должен быть один в такой день. Но ещё — потому что он надеялся. Что, может быть, это шаг к разговору. Или хотя бы к взгляду. Честному, пусть и злому. — Мда, прямо семейное шествие, — пробормотал он в полголоса, больше себе. Минхо подхватил: — Конечно. Иначе как же наш выпускник поймёт, что мы на него ставим всё? Сынмин оглянулся через плечо. — Не говори так, я и так нервничаю. — Тогда просто знай, — сказал Чан. В голосе не было ни капли иронии. — Мы всё равно будем рядом. Что бы ни случилось. Сынмин замер, будто не сразу понял, что эти слова были адресованы именно ему. Он кивнул, сжав ремень рюкзака. И пошёл дальше. Минхо посмотрел на Чана. Потом — на Чанбина. Они оба всё ещё шли, как тени. Но теперь в этих тенях мелькнуло что-то живое. Старшие сидели на скамейке, будто чужие. Между ними — полуметра воздуха, но внутри чувствовалась пропасть, которую не заполнишь ни кофе, ни молчанием. Минхо смотрел на бумажные стаканчики в руках. Пальцы мерзли от весеннего ветра, а кофе уже почти остыл. Он будто держал в руках не напитки, а хрупкое равновесие: один неверный жест — и всё рассыпется. Слева от него сидел Чан. Сгорбленный, взгляд вбит в асфальт, как будто искал на нём ответ на вопрос, который не может задать. В нём кипела усталость не только сегодняшнего дня — усталость лет, боли, бессонных ночей. Он не злился — он защищался. От напора, от предательства, от чувства, что больше не может позволить себе ни одной ошибки. Справа — Чанбин. Его колено подрагивало от напряжения, и руки были сцеплены так крепко, будто он удерживал ими что-то внутри. Он был зол. Не на Чана, а на самого себя — за то, что не умеет быть понятным. За то, что делает всё не так. За то, что его добрые намерения снова оказались ржавыми гвоздями в чужом сердце. — Вам двоим удобно вот так? — нарушил тишину Минхо. Голос был тихим, почти ласковым — но за ним стоял гнев. Усталый, заботливый гнев. — Вы правда готовы вот так идти дальше? Чан не ответил. Только чуть напряг плечи. Чанбин закатил глаза, но не с раздражением — с болью. — А как, Минхо? Когда всё, что я делаю — это неправильно? Чан обернулся. Наконец. И в этом взгляде было не презрение, не злость, а… тоска. Глубокая, немая, будто потерянный берег из детства. — Ты думаешь, я против тебя? — тихо спросил он. — Я злюсь… потому что мне страшно. Потому что пока ты ведёшь сюда новых людей… я теряю старых. Я теряю вас. Чанбин замер. Минхо даже не дышал. — Я не заменяю тебя, — сказал Чанбин. — Я просто хотел, чтобы кто-то тоже почувствовал, что у него есть дом. — А мне всё ещё кажется, что я не сумел сделать его домом для тебя, — прошептал Чан. Секунда. Две. Грудь Минхо сжалась от этого признания. Это был не гнев. Это была боль человека, который боится не быть нужным. — Тогда, может, начнём заново? — Чанбин опустил взгляд, но голос звучал твёрже. — Ради Сынмина. Ради всех нас. В этот момент открылась дверь, и Сынмин вышел на улицу. Он стоял, освещённый весенним солнцем, будто искренность сама. Чуть взъерошенный, румяный от напряжения, но с глазами, в которых плескалась вера — в них, в себя, в шанс. И трое мужчин, только что балансировавшие на краю разрыва, поднялись. Не потому что всё было прощено. А потому что настоящее — вот оно. И оно нуждалось в них.

***

Дни текли один за другим, словно вода, не замечающая берегов. То, что когда-то казалось катастрофой вселенского масштаба, теперь выглядело как раздутая до абсурда муха — громкая, навязчивая, но в сущности — не смертельная. Они не победили боль, но научились с ней сосуществовать. Сынмин стал студентом. Официально. Результаты пришли вечером, и крики радости, эхом прокатившиеся по дому, будто стерли все шрамы прошлого. Он вычеркнул первый пункт из своего списка «успешной жизни», аккуратно висящего над его кроватью. Листок был мятый, потёртый, но всё ещё хранил в себе веру — ту, с которой он пришёл сюда. Теперь он знал: можно идти дальше. Минхо же… казался беспечным. Словно ему всё нипочём: живи как хочешь, старайся — не старайся, всё равно результат одинаков. Но это была лишь видимость. За лёгкостью скрывался человек, который давно разучился мечтать. Не потому что не хотел — потому что не знал как. В этом мире, где каждый шаг даётся тяжело, просто жить «здесь и сейчас» уже считалcя выигрышем. Он работал в небольшой забегаловке — жарил лепёшки, тушил лапшу, ловко резал овощи. Это было его место: не шумное, без суеты, почти родное. Тётушки, снующие на кухне, любили Минхо за его сдержанную доброту и редкую, но настоящую улыбку. Они восхищались им, будто он был героем дорамы, случайно оказавшимся среди кастрюль и сковородок. И был у него ещё один «бонус»: в конце смены он собирал оставшиеся заготовки и, не говоря никому, разносил их детям, которые всё ещё пытались жить честно — несмотря на мир, что учит иначе. Он не называл это добротой. Не считал чем-то особенным. Просто это был его способ сказать миру: «Я всё ещё здесь. И я могу быть чем-то полезен». — Такими темпами нам придётся покупать второй холодильник… или уже сразу один побольше, — проворчал Чан, впихивая в него очередные контейнеры с бонусами с работы. — Хотя, надо признать, теперь он выглядит особенно… жизненно, — задумчиво глядя на забитые полки с мясом, зеленью и овощами, он скривился. — Вот только для пива тут теперь места нет… — Главное, чтобы осталось место для угощений бабушки Чу! — с довольной рожицей прокомментировал Чанбин, вытягиваясь на диване и преувеличенно чавкая от удовольствия. — Завтра к ней загляну, надо помочь с выносом старого шкафа… — пробормотал Чан, будто самому себе. — Эй, если он не совсем разваливается — заноси ко мне! Даже нужно! — выкрикнул Со, выходя за порог и захлопывая за собой дверь. Ночь была тёплой. Такой, когда воздух пахнет пылью, листьями и тишиной. Со каждый вечер совершал эти прогулки по близлежащим улицам, притворяясь, что делает это ради сна. Но даже самый глупый догадался бы — он просто искал взглядом знакомую розовую макушку. Иногда удавалось. Иногда он видел его — стоящего на остановке, проходящего мимо, будто случайно. Но ноги каждый раз цепенели. Сердце гремело, но шаг не делался. И каждый раз Со давал себе клятву: в следующий раз — подойду. Но вечер сменял вечер, и всё оставалось как есть. Сквозь ритм музыки в наушниках прорвался резкий звонок. От испуга Со вздрогнул, выругался под нос, вытащил телефон. — Да что вам всем нужно в такой час?! — Хен… пожалуйста, приезжай домой. Быстрее… — голос Сынмина был сдавленным, напуганным, таким, каким Со никогда его не слышал. Что-то внутри оборвалось. Сердце застучало в бешеном темпе. В голове промелькнули самые страшные картины. Без лишних слов он рванул в сторону дома. В это время дома всё было спокойно. Младший чистил зубы, готовясь ко сну. Старшие, растянувшись на диване, под хруст банок с пивом и фоновый смех с экрана обсуждали какое-то нелепое шоу. Обычный вечер. Привычный, почти счастливый. Тишину пронзил едва уловимый стук в дверь. — Минхо, убавь звук, — сказал Чан, настороженно поднимаясь. Он подошёл к двери, стараясь не издавать лишнего шума. — Бинни, это ты?.. — спросил он неуверенно. Но в глубине души уже знал — за дверью чужой. — Помоги… — донеслось с другой стороны. Голос был еле слышен, незнакомый, почти не живой. Открыв дверь, Чан замер. Хван. Он сидел, прислонившись к стене, сползая вниз, как выжатая тряпка. Персиковые волосы слиплись от крови, облепили лицо, почти скрывая глаза. Губы разбиты, из уголка рта стекала густая тёмная кровь. Он прижимал ладонь к животу, сквозь пальцы сочилась кровь. Она капала на порог, как отсчёт времени. — Хван! — выдохнул Чан, бросившись вперёд. — Звонить в скорую?! — прибежал Сынмин, слова давались ему с трудом. — Нет… — Чан взглянул на них, на кровь, на изнеможённое лицо, на затянутую болью фигуру. И понял: Хван сам вырвался. Из какого-то личного ада. Теперь он в их руках. И нельзя было терять ни секунды. Оказавшись на пороге, Со застыл. Его дыхание сбилось, грудь ходила ходуном. Под ногами расплывалась тёмная лужа крови. Удар адреналина сжал сердце — с каждой секундой росло не только оцепенение, но и ярость. Кто посмел? Сжав кулаки так, что побелели костяшки, он рванул внутрь дома. И застыл. Хван. Его Хван. Здесь. Но не так. Не таким он хотел его видеть. И точно не в этом виде. — Хенджин… Что с ним?.. Кто?.. — хрипло выдавил он, словно каждая буква резала горло изнутри. — Он сам пришёл. Таким… — тихо ответил Чан, опуская взгляд. — Кровь не останавливается. Надо ехать в больницу. Он просто не дотянет, если останемся сидеть… Минхо стоял на коленях, прижимая к ране очередную марлю — ткань моментально окрашивалась в бордовое, как все десятки, уже брошенные рядом. Его руки дрожали, но он держался. Потому что нужно. — Мы не знаем, что случилось… и как объясним, что он оказался у нас? — произнёс Чан, больше себе, чем кому-то. Он не оправдывался. Он боялся. — Ты с ума сошёл?! — Со рванулся к нему, голос уже был не голосом, а рыком. В его взгляде металась паника. — Если бы ты тогда не упёрся — может, он и не оказался бы сейчас при смерти! А теперь ты ещё сомневаешься?! Кулак взлетел в воздух — остался бы шрам, если бы не Сынмин, который успел перехватить руку. — Хватит строить из себя мать-героиню… Ты не герой, ты просто… боишься. — Грудь Чанбина ходила ходуном, он буквально горел изнутри. Челюсть сжата, по шее и вискам вздулись вены. В нём больше не осталось места для сдержанности. — Хен… пожалуйста… — его голос сломался. Первая слеза прорвалась из глаз, скатившись по щеке. — Позволь мне… Я отвезу его. Я всё скажу — что нашёл его на улице, просто нашёл… Оставь мне это. Я умоляю… Он уже не просил. Он почти молился. Чан стоял молча. На него смотрели три пары глаз — каждая со своей болью, со своим ожиданием. Он всё ещё пытался дышать ровно, но воздух будто застревал в груди. — Если с ним что-то случится… — голос Чанбина дрожал. — Я себе этого не прощу, понял? Это на мне. Ты можешь сколько угодно злиться, отстраняться, держать нас на расстоянии, но я не отдам ему умереть на пороге нашего дома. Чан посмотрел на него. Долго. В его взгляде не было ни злости, ни ярости. Только усталость. И страх. Глубокий, невыносимый страх. — Я не злюсь на тебя, Бин… — наконец выдохнул он. — Я злюсь на себя. Потому что я понимаю, что мы не справляемся. Ни ты, ни я. Мы просто делаем вид, что справляемся. — Тогда дай мне сделать хоть что-то, Чан! — голос дрогнул снова. — Я должен это сделать. Мне нужно… спасти хоть кого-то. Тишина. Только капающая с пальцев кровь Хвана напоминала, что времени почти не осталось. — Ладно. — Чан кивнул. Тяжело. Медленно. — Минхо, помоги ему. Я… Я не могу смотреть, как он истекает кровью, не делая ничего. Мы потом всё придумаем. Потом. Минхо молча подхватил парня, прижимая его тело аккуратно, но крепко. Со откинул капюшон, осторожно убрал с лица Хвана прилипшие к ранам волосы. Его губы дрожали. Всё в нём дрожало. — Я отвезу его. Сам. Одного меня примут за своего — скажу, что нашли в подворотне. Просто помогите донести. Сынмин бросился к двери, открывая её, пропуская старших. Чан стоял у стены, опершись лбом в холодный бетон. Не плакал. Но в его дыхании было что-то такое, что не нуждалось в слезах. Он почти потерял ещё одного. — Со… — позвал он, когда тот уже выходил с Минхо. — Только… будь с ним рядом. До конца. Чанбин даже не оглянулся: — Я всегда был. И захлопнулась дверь.

***

Было уже под утро, когда Со вернулся. На его лице — ни капли облегчения, ни следа паники. Он просто молчал, будто ночь выжгла из него все слова. Закрыв за собой дверь, он остановился в коридоре. Дом пах мылом и железом. Следов крови больше не было. Ни на пороге, ни на полу. Только тишина, вязкая, как после шторма. Никто не спал. Минхо сидел, облокотившись на колени, Сынмин — прижав к груди подушку. Чан стоял у окна, не шевелясь. Они не ждали, но и не удивились, когда Со зашёл. Он сел рядом, выдохнул, как будто дожил до последнего вздоха этой ночи. Минхо, не глядя, передал ему недопитую банку пива. Просто жест — “ты свой, ты с нами, держи”. Тишина висела между ними густая, почти вязкая. В свете мерцающего экрана телевизора их отражения выглядели как силуэты чужих людей. — Уберись у себя, — наконец сказал Чан, глядя прямо перед собой. — Когда он вернётся, ему нужно будет место. Нормальное. Спокойное. Без запаха пыли и коробок с твоими шмотками. Со слабо усмехнулся. — А тебе не страшно, Хен? Тишина на мгновение стала громче. Чан будто замер. — Страшно, — честно ответил он. — Только не за себя. Не за дом. Страшно, что снова не справимся. Что кто-то ещё не выдержит. — А ты об этом думаешь, да? — язвительно бросил Чанбин. — Только, как бы всех удержать в порядке и чистоте. Тебе ж важно, чтобы всё по полочкам. Чтобы все выживали, но не мешали. — Прекрати, — устало сказал Минхо. — Он думает не так. Просто он уже терял. Он боится по-другому. — Я не святой, не герой. И да, я не тяну на мать Терезу, — чуть грубовато бросил Чан, — но если вы так хотите… окей. Будем спасать. Всех подряд. Любого, кто стучится. Любого, кто кровью капает по полу. Кто молчит, но всё равно просит. Он повернулся к ним, хлопнул Сына по плечу, а Чанбина — по затылку. — Только вот… кто пойдёт кормить, поить, стирать, поддерживать? Потому что, прикиньте, через год нас будет человек пятнадцать. Через десять — тридцать. А через тридцать лет? Ой, боюсь даже представить, сколько у нас будет раковин и парней с трагедией в глазах. Он вскинул брови, изображая шок, и наконец-то — наконец — Сынмин всхлипнул со смехом. — Ты идиот, Хен, — тихо сказал он, — но я рад, что ты с нами. Чан ничего не ответил. Просто взял банку пива из рук Со и сделал глоток. Они сидели молча. Четыре силуэта в отражении телевизора. Разные, уставшие, но всё же — вместе. Пахло лекарствами и чем-то стерильно-холодным. Где-то вдалеке тихо гудел аппарат, мерно выводя график чьей-то жизни. Хван медленно открыл глаза. Сначала всё плыло. Белый потолок. Пульсирующая боль в боку. Сухость во рту, будто он глотал песок. — Ты очнулся… Голос был сдавленный, будто говоривший боялся, что это сон. Хван медленно повернул голову. Со сидел рядом. Его глаза были красными, под ними — тень бессонной ночи. Руки дрожали, хоть он и пытался это скрыть, сжав их в замок. — Где я… — голос выдал всё: слабость, страх, растерянность. — В больнице. Ты дошёл сам. До двери. И свалился у нас на пороге. — Со не смотрел в глаза, просто уставился в одеяло, как будто боялся, что если заговорит громче — всё исчезнет. Хван попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Всё внутри было тяжёлым, как будто он весил вдвое больше. Только губы дрогнули. — Ты злишься? Со усмехнулся. Но в этом звуке не было ничего весёлого. — Я злюсь. Но не на тебя. А на этот грёбаный мир, в котором ты вот так приполз к нам, как выброшенный мусор. И на себя. За то, что не догнал. Не подошёл раньше. Хван слабо зажмурился. Слёзы не капали — просто жгли где-то в уголках глаз. Он не плакал. Не здесь. Уже нет сил. — Я… не знал куда ещё. — Зато теперь ты знаешь, да? — Со наконец посмотрел на него. Взгляд был тяжёлый, но не осуждающий. — Знай одно. Ты выжил. Значит, теперь это тоже твой дом. Хочешь ты того или нет. Молчание повисло между ними. Только капельница тихо щёлкала каплями, отмеряя время. — Можешь поспать ещё. Я никуда не уйду. — Со откинулся на спинку кресла. — Пока ты здесь, я тоже здесь. И впервые за долгое время Хван закрыл глаза не от боли, а потому что рядом было что-то, похожее на спокойствие. POV Хенджин По тихим улицам шел парень в дорогих на вид шмотках. Пальцы рук онемели от холода, но было терпимо. Он не знал, любит ли свою жизнь — или же нет. Каждую ночь он снова шел на так называемую «работу», надевал заученную улыбку и, кокетничая, завлекал очередного ходячего кошелька. Мерзость? Так сказал бы кто-то с обычной жизнью — тот, кто в его возрасте переживает из-за оценок и жалуется на невкусную домашнюю стряпню. Но для Хвана это был образ жизни. Думать, что бывает по-другому? Как он мог, если с пелёнок знал только это? Хван Хенджин — сын матери и кошелька. Первые шаги, первые слова — всё это случилось в том же борделе, где он и вырос. Если бы не его внешность, возможно, он бы оказался в детдоме. Что, казалось бы, было бы лучшим решением его матери. Но она этого не сделала. «Я всего лишь игрушка. Тепло? Уют? Друзья? На что я только понадеялся…» — в голове снова и снова прокручивался тот вечер, когда он оказался в слишком тёплом, почти родном кругу. «Как я мог надеяться? Как только мог?..» — мысли изводили, заставляли ненавидеть себя всё больше. “Чёрт…” — в конце улицы, возле его дома… бара… шастали те самые ненавистники. Он ускорил шаг, надеясь проскользнуть незаметным. «Окажись рядом… наблюдай за мной, прошу, придурок…» — молился он, зная, что тот странный парень, отчаянно пытавшийся его спасти, шпионил за ним. И в глубине души Хван надеялся, что и сейчас — он где-то рядом. — О, смотрите-ка, Хван собственной персоной! — гудела толпа. Хван замер. Глянул по сторонам. Один. Совсем один. Сердце застучало. Внезапно он бросился бежать, не оглядываясь. Ноги подкашивались, лёгкие жгло от боли, но он продолжал. Он искал укрытие, хоть какое-нибудь. Сам не заметил, как оказался в тупике. Упал на колени, поднял голову к звёздному небу. «Если бы тогда…» — и в этот момент рот наполнился горьким вкусом крови, голова взорвалась от удара. Его сбили с ног. Удары — по спине, по животу. Он пытался прикрыться, но руки не спасали. «Вот он, мой конец?.. Мне нужно было исчезнуть? Или, может, я выживу?..» Потом — острый, пронзающий живот, будто нож… Потому что это и был нож. Он увидел довольную рожу и железо, уходящее в его тело. «Нет… не так… прошу… Я хочу жить… хочу к нему…» Он не помнил, как ушёл оттуда. Просто вдруг оказался на улице — шатаясь, как пьяный. Люди, равнодушные, обходили стороной. А он шёл, держась за живот, и шептал: — Ещё чуть-чуть…