.
29 апреля 2025 г., 21:49
Давно известно, что на маленькой кухоньке панельного дома теоретически должна помещаться семья из четырех человек. Мама, приходя с работы, должна ставить пакеты на стол, пока папа, забрав ее с той самой работы, должен обязательно курить в приоткрытое окно. Пока что на кухоньке людей только двое, потому что сын-подросток занимается своими подростковыми делами.
Мама с папой сказали бы, что сын, наверное, по гаражам сейчас лазает да в футбол гоняет. Но, если покопаться в задворках памяти, станет ясно, что по гаражам он лазает, только чтобы за ними покурить, а затем сорвать пару листов с ближайшего дерева и растереть их между пальцами. Что он будет делать с дыханием – одному богу известно, потому что историю с мятной жвачкой они уже проходили.
Сын, может, и догадывается, что и “маман”, и “батя” тоже были подростками, но всерьез эту информацию воспримет только после второго переходного возраста – когда родители начнут видеть в нем не оборванца, а уставшего после работы человека. Мама на этой самой кухоньке расскажет, что у сына, помимо сестры, могло быть еще двое кого-то. Но был Советский Союз, были девяностые. Батя на этой кухне расскажет, почему на самом деле сидит его брат. Или как стоял на баррикадах в девяностые. Но это все потом… А сейчас скрипит дверной замок и сама дверь, и в коридор проходит сначала запах сигарет, сразу смешиваясь с кухонным, а затем уже лохматое нечто.
– Антон, ты, что ли? – доносится из кухни.
Ответом следуют только сброшенные кое-как кроссовки весом, вероятно, с тонну и шуршание бесформенной ветровки. Ветровка, кстати, пережила те самые баррикады, но Антону пока что об этом ничего не известно.
За шумом пакетов тяжело расслышать, что конкретно у сына орет из наушников, но если говорить правдиво, то это только сбережет нервы родителей.
– Ма, я дома, – наконец кричат из коридора.
– Да слышим мы, – голос отца заставляет Антона немного вздрогнуть. Потому что батя на заводе обычно часов с пяти утра и до девяти вечера, а сейчас не на заводе. А от Антона сигаретами за километр пасет, и если с мамой отговорка “да это пацаны, а я-то не…” сработать сможет, то с батей… С батей Антон уже представляет, как скуривает пачку беломора, пока отец наблюдает. Чтоб неповадно было и никотина осталось до старости лет в организме.
– Привет, па!
Сказано это было, пока Антон на всех скоростях пронесся в ванну, чтобы помыть руки, помыть лицо, почистить зубы, а что, блять, с волосами делать – проблемы будущего Антона.
Когда все мыльно-рыльные процедуры были проведены, а моднявая заношенная одежда заменена на треники, которые баррикад, конечно, не видели, но прожили с батей пару десятков лет, можно пройти на кухню.
И вот на маленькой кухоньке панельного дома уже было три человека, а места становилось все меньше и меньше. Долговязый подросток пролез в щель между мамой, кухонным гарнитуром и обеденным столом, садясь на видавшую виды табуретку. Батя уже потушил бычок, но мама ворчит, что курить надо было на балконе, потому что вся кухня теперь пропахла папиросным дымом.
– Что кушать?
Вопрос задавал лишь один человек, но голодных взглядов было направлено целых два, причем на ни в чем не повинную мать, которая пришла не раньше и работала явно не меньше.
– А сами бы вот взяли и приготовили, матери хоть помогли бы.
– Чем помочь?
– Да сиди ты и не мешай.
Диалог, который происходил раза три в неделю, вызывал не то что дежавю, а, кажется, был одним из китов, на которых стояла Земля. Или по крайней мере эта самая панелька.
– А скоро? В школе не ел.
– А сто рублей на что были даны? – батя, видимо, сегодня решил, что он ответственный за финансовые вопросы. Но он вообще нечасто так решал. Основные деньги приносил, конечно, он – но кто их ему даст. Сначала, пожалуйста, маме на пересчет – коммуналка, лекарства, обеды сына, отложить на зубы, на корм и на наполнитель котам, самому отцу на обеды на заводе, на кредиты и на все, что угодно. Папину заначку тоже рассчитывала мама, о чем он вряд ли, честно говоря, знал.
– Так я это, Димке должен был, – затылок у Антона чешется сам по себе. На что, на что. На сигареты.
– А Димке за что должен?
– Да там…
– Так, троглодиты, жрем че дают и не возникаем, – голос мамы как гром среди ясного неба. Ну или как вкуснейший ужин после дня на вышеупомянутых сигаретах.
Когда она успела почистить, нарезать, потушить картошку и пожарить мясо – остается загадкой. Но пахнет так, что желудок урчит в предвкушении.
– Всем привет! – за оживленным (и нервным) диалогом, перемешанным со звуками готовки семья совсем не заметила, как в кухню вошла Лиза. Приличная, с иголочки одетая, будто не на конечной станции метро с родителями живет, а в трешке в центре с котом какой-нибудь очень изъебистой породы.
– Привет, садись давай. – Мама, только наложившая две порции главным похитителям общей еды, начала накладывать третью.
– Да я в кафешке поела.
– Садись, говорю.
– Дай переоденусь хоть.
Еда горячая, но манит так, что язык приходится обжигать. Антон с папой уже за обе щеки уплетают и картошку, и мясо, навалив сверху приличную порцию аджики. Что там остается от вкуса мяса и картошки – непонятно, но раз очень хочется, то можно. Тем более аджика хорошая – из Абхазии везли.
На кухне вновь появляется Лиза. И вот здесь уже четыре человека. Теоретически-то они умещаются, но мама ест стоя (и порция у нее, как всегда, птичья), у Антона коленки бьются об стол, а Лиза сидит чуть ли не в проходе. Но зато батя на своем законном царском месте – у окна. Смотрит висящий в углу телевизор, вновь вещающий об отрицательном росте рубля. Доллар всего по семьдесят пять! Только все его помнят по тридцать, но кого это волнует. Точно не этих четверых людей.
***
Давно известно, что на маленькой кухоньке панельного дома теоретически должна помещаться семья из четырех человек. К сожалению или к счастью, это было только теоретически. Вряд ли при постройке таких домов задумывались о том, сколько людей может здесь поместиться, когда родители Антона и Лизы услужливо уедут к дедушке на дачу. Или на Азовское море. Хрущева тоже это вряд ли волновало. А вот родителей – очень. Но сами рожали, сами растили, самим и расхлебывать. Поэтому сегодня на маленькой кухоньке панельного дома устроились сразу одиннадцать человек. Из JBL-овских колонок долбила та самая музыка, что не слышали родители в прошлый раз из коридора. Зато сейчас слышали соседи сверху, снизу, сбоку и из соседнего дома. – Че-то нас умотало совсем, – хихикая и делая, вероятно, лишнюю затяжку, проговорил Дима. Его поддержали все. Разговор казался оживленным, если в нем находиться. Но если посмотреть на это со стороны, то сразу хочется промотать, потому что подростки разговаривали со скоростью… со скоростью очень пьяных подростков. – Мож водка паленая была? – Но мне не плохо. – А Илюхе че-то не очень она зашла, по-моему… – пролепетала Настя, отыскав наконец активированный уголь и налив в графин достаточное количество воды. После своей единственной, но многозначительной фразы Настя унеслась в сторону туалета. – Да Илюха пить-то не умеет. – А вы все здесь прям умеете, – оглядев толпу и не найдя ни одного ровно стоящего или сидящего человека, проговорил Антон. Антон, на самом деле, герой, что смог говорить. На его бедре очень отвлекающе лежала чужая рука, поглаживая внутреннюю сторону ляжки и норовя забраться куда подальше. Рука была такая горячая, что через треники (на этот раз приличные), она ощущалась как чистый кипяток. Пальцы, терзающие ткань спортивок, ощущались разрядами электричества. Голова, лежащая на плече, усугубляла ситуацию, потому что ее владелец очень старался притвориться пьяным. Пошатывался, задевая своим кончиком носа и так чувствительную шею. – Возможно, кроме Арса, – Дима сделал контрольную, точно лишнюю затяжку, и улыбка его сошла на нет, когда он первый раз икнул. – Антон, где таз? – страх в глазах Димки был всепоглощающим. В глазах Антона моментально отразился точно такой же – за Димой убирать категорически не хотелось. – Под ванной, блядский ты рот! Пойдем! Вскочить пришлось резко, и рука исчезла с бедра. Стало очень холодно именно в том месте, где его касались, и к этому теплу вернуться хотелось как можно скорее, так что, пробираясь сквозь толпу и держа Диму за руку, чтобы тот не потерялся по пути в ванную, Антон стремился сразу к двум эгоистическим целям – быстрее сплавить друга в лапы многострадального таза, а также снова почувствовать ужасно приятные касания. Благо волосы Диме держать надобности не было, так что, включив ему воду и вручив таз для объятий, Антон направился на кухню. Вероятно, все эти махинации заняли достаточное количество времени, чтобы все вернулись в гостиную (по совместительству комнату Антона) и продолжили мучить соседей только сверху и снизу. Все, кроме Арсения, естественно. Тот сидел в мягкой темноте кухни, свет на которую лился только от уличного фонаря. Окно было открыто, и оттуда валило приятной свежестью после душного коридора и не менее душной ванной. Включенное отопление в апреле – один из смертных грехов, о котором все умалчивают. – Ты чего тут? – Антон спросил так, будто не визжал внутри себя от радости, что они тут одни. Прикрыв дверь на кухню и только ментально оградив себя от всех людей с тусовки, Антон прошел вглубь и сел на свое прошлое место. Возможно, Арсений пьяным и не притворялся. Рука пока не возвращается, и очень хочется попросить, чтобы ее вернули, но ссыкотно сильно. – Он там как? – Пьяный взгляд Арсения скользнул по лицу, и, возможно, это действительно просто пьяный взгляд, но от него по спине пробежали такие толпы мурашек, что пришлось передернуть плечами. И дело совсем не в открытом окне. – А ты-то как? – голос сел. Получается практически шепотом, и кажется, что практически в чужие губы. – Сейчас я думаю, что лучше всех. – Почему? Глаза напротив заметались по лицу, задерживаясь на губах, но вновь и вновь от них отрываясь. Дело не в водке, дело не в атмосфере, дело не в приоткрытом окне и маленькой кухне. Дело в руках. Они обе скользнули по бедрам Антона, вызывая прерывистый вздох. Время застыло, и они – тоже. – Почему, Арсений? – легкие совсем не слушаются. – Прости, я больше не могу. – Арсений совсем близко, дыхание смешалось, и вряд ли можно назвать его самым приятным, но сейчас это все – неважно. Важна только дрожь, пробирающая все тело. Важны только считаные миллиметры, оставшиеся от одних губ до других. – Я… Арсений вздрогнул и отстранился. – Прости! – замахал руками вразнобой и забегал глазами по чему угодно, кроме Антона. – Прости, я просто… Я пьян. Я не знаю. Прости. Руки снова не на бедрах Антона, и это великое упущение. Поэтому Антон сделал все сам – сам схватил за запястья, сам опустил их себе на угловатые коленки. Сам медленно погладил чужие костяшки, а затем поднял руки и поднес их к лицу паникующего Арсения. – Я тоже. Тоже пьян. – Не врешь? Снова замерли. И вот оно – одно движение, одно касание, и оказалось, что грань между “случайно” и “специально” очень тонкая. Губы коснулись чужих, сухих, а все тело свело судорогой. Руки Арсения, ранее дрожащие на коленках, сжались, а язык толкнулся глубже. Это не идеальный поцелуй из какого-нибудь фильма. Но такой приятный, такой сладкий и чувственный, что Антон пальцами зарылся Арсению в волосы. Кто-то зашел на кухню и тут же вышел, но на это сейчас так сильно плевать. Последнее движение губ, но отрываться не хочется. Хочется ближе и сильнее. Но на сегодня достаточно. — Вру. Маленькая кухонька видела много сигаретного дыма, много пролитой водки, много разговоров о масштабах вселенной. Но сегодня она видела что-то новенькое.
