The Tortured Poets Department

В Департаменте Измученных Поэтов всегда пахнет стерильным озоном и свежей бумагой. Эта смесь напоминает больницу, но здесь никого не лечат. По крайней мере, не в прямом смысле. Департамент скорее напоминает инкубатор, в который складируют слои слез и несбывшихся надежд, аккуратно распечатанные на лентах и сложенные в архивы. Механические сердца машин бьются в унисон, дышат ровно и лениво, будто убаюкивая заложников за стеклом. Макс идет по коридору, каблуками отбивая четкий ритм по полированному полу. Пустота вокруг усиляет каждый звук. Серые стены без окон, холодный свет из-под потолочных панелей, едва слышимый шелест переживаемых трагедий. Весь департамент построен так, чтобы не возникало иллюзий. Здесь нет места случайным прикосновениям или взглядам через плечо. Здесь каждый знает свое место. Ряды капсул вытягиваются вдоль стен, как соты улья. Полупрозрачные, слегка запотевшие стенки скрывают силуэты внутри. Макс давно научился не смотреть в лицо тем, кто заперт там. Сначала — из осторожности, потом — из привычки. Теперь он просто проходит мимо. Отмечает только номера.  Субъект 9. Субъект 87. Субъект 23. Не люди. Всего лишь единицы данных, переменные в бесконечном уравнении оптимизации. Он носит стандартную форму: белый комбинезон с вшитым идентификатором на запястье. Имя. Роль. Доступ. Даже личная история зачищена до минимума — в профиле указывается только обязательное. "Макс Ферстаппен. Куратор Субъекта 16." Рядом с его именем — зеленая метка эффективности. Он — один из лучших. Пока что. На планшете в его руке беззвучно мелькают уведомления: протоколы новых процедур, отчеты о стабильности субъектов, краткие аналитические сводки. Макс пролистывает их механическим движением пальца. Подходит к двери сектора С — там помещены особые Субъекты.   На тонком экране высвечивается стандартное уведомление.

Субъект 16.

Состояние: стабильное. 

Уровень продуктивности: высокий. 

Подготовка к особой процедуре: требуется усиление стимуляции.

Макс чувствует, как в груди что-то незаметно подрагивает. Как легкий сбой в коде, крошечный вирус, еще не проявивший себя, но уже точечно заменяющий нули на единицы. Он мгновенно отбрасывает это ощущение. Побочный эффект долгой работы с одним и тем же Субъектом, твердит он себе. В департаменте это считается допустимым. Проходит. Если не проходит — переводят на другую позицию. Или аннигилируют. Он прикладывает ладонь к биометрическому сканеру. Механизм щелкает. Дверь, отлитая из армированного стекла, мягко скользит в сторону. Внутри сектора все еще тише. Звук гаснет, будто прячется под ватным куполом. Холодный белый свет обнажает каждый изгиб капсулы в центре зала. Субъект 16 находится внутри.   Обездвижен, глаза закрыты. Лицо умиротворенно, но пальцы сжаты в кулаки, как будто даже в искусственном сне Субъект 16 пытается за что-то удержаться. Тонкая трубка ведет от его шеи к системе мониторинга. Сенсоры прикреплены к вискам и запястьям. На груди — крошечная мигающая точка. Капсула кажется полой, но внутри нее — целый мир, созданный специально, чтобы разорвать человека на бесконечное количество строчек, строф, оборванных эпитетов. Макс смотрит на него ровно пять секунд — дольше нельзя. Так учили. Пять секунд — и ты еще внутри системы. Больше — ты начинаешь видеть в Субъекте что-то человеческое. А это опасно. Он переводит взгляд на панель управления. Все в норме. Показатели стабильны. Завтра — особая процедура. Макс стискивает планшет чуть сильнее, чем нужно.   Скоро все должно стать еще эффективнее.  Ради этого его сюда и отправили. Макс убирает планшет за пояс и отступает на шаг от капсулы. Тишина внутри сектора густеет, когда он чувствует, что не один. В этом месте тени появляются раньше звуков. — Ты делаешь успехи с Субъектом 16, — голос за спиной ровный, лишенный интонаций. Автоматизированная инструкция. Макс поворачивается. Келли стоит в проеме, беззвучно, как будто материализовалась из воздуха. Взгляд — острый, пронизывающий. Он скользит поверх него, ощутимый, почти физический. В этом месте глаза повсюду. Чертов паноптикум. Макс машинально выпрямляется. — Еще ни один из других субъектов не показывал такие… выдающиеся результаты, — добавляет Келли, делая несколько шагов ближе. Шаги ее почти не слышны — мягкая, отточенная грация. Что-то недоброе таится в шуршании подола черного платья. Она подходит почти вплотную. Макс чувствует её присутствие кожей. Макс прочищает горло, ощущая странное покалывание вдоль позвоночника. — Субъект 16 талантлив, — отвечает он намеренно уклончиво. Отнюдь не лукавит. — Талантливее других. На лице Келли появляется слабое подобие улыбки. Не тепло, не одобрение — скорее, жест с заранее заданным значением. — Переживаешь из-за завтрашней процедуры? — ее рука одновременно мягко и по-собственнически ложится ему на локоть. Подобие улыбки. Медленно стягивает с него очки. — Макс, все пройдет хорошо. Я буду там. Самое трагичное, что может случиться с талантом — не суметь его реализовать, — говорит она. — Тогда он увядает, перегнивает. Здесь Субъект 16 в хороших руках, и мы делаем благое дело. Мы помогаем ему. Тон Келли не допускает возражений. Ее пальцы — холодные, медленные — проходят вдоль рукавов его белого халата. Легкое прикосновение, но в нем больше власти, чем в любом приказе. Макс с трудом удерживается от того, чтобы не отшатнуться. Тело подчиняется как автомату: застывшее, послушное. — Да, мэм, — произносит он, чувствуя, как сердце ударяет в груди раз, другой — слишком громко в этой вымершей тишине. Келли улыбается чуть шире — снова механически. Как будто где-то в ее протоколе загорается зеленая галочка. На планшете снова мигает уведомление: "Готовность к особой процедуре: 97%".

***

Комнату отдыха в Департаменте проектировали те же люди, что строили камеры для субъектов: белые стены, стеклянный стол, беззвучно закипающий. Здесь не разговаривают долго. Пьют чай или воду, делают вид, что восстанавливаются, и возвращаются к работе. Макс сидит на краю стула, держа в руках стакан воды, как будто тот способен отогнать вязкое чувство, поселившееся внутри с самого утра. Дэн заходит в комнату не спеша. Его походка расслабленная, чуждая общей атмосфере подавленности. Садится напротив. — Как там твой шестнадцатый золотой мальчик? — спрашивает он, ухмыляясь уголком губ. — Стабилен, — Макс пожимает плечами. — Стабилен, — повторяет Дэн с легкой насмешкой. — Большая редкость здесь, а? Делает глоток, лениво водит пальцем по краю стакана. Затем внезапно выпаляет: — Ты вообще знаешь, кем он был, до того как оказался за стеклом? Фраза падает между ними, как камень в воду. Макс молчит. Такие вопросы в Департаменте не задают. Не по протоколу. — Я знал его, — продолжает Дэн, как будто это ничего не значит. Макс медленно оглядывается по сторонам: как бы никто их не подслушал, — Ну, не близко. Так… Макс чувствует, как в воздухе что-то меняется. Медленно, незаметно — как трещина, расползающаяся по стеклу. — Мой друг… был ему важен, — говорит Дэн, глядя куда-то в сторону. — Было дело. Задолго до того, как его сюда загнали. — Мой лучший друг, — говорит Дэн тише. — Он был важным человеком для Субъекта 16. Очень важным. Они были… близки. До того, как мой друг погиб. Макс ощущает, как воздух вокруг становится гуще, словно уплотняется. — Погиб? — спрашивает он; не может не спросить. — Да, — кивает Дэн. — При странных обстоятельствах. Никогда не было нормального расследования. Все замяли. Он качает головой. — После этого Субъект 16 начал писать так, как никто другой. В каждом тексте — только одно: потеря, тоска, невозможность вернуть прошлое. Его поймали очень быстро. Макс дышит через нос. Мир вокруг словно дрейфует куда-то прочь. — А ты вообще знаешь, — продолжает Дэн спустя время, наклонись ближе, — что с ними делают, чтобы выжать материал? Макс поднимает на него взгляд. От шутливого тона Риккардо не осталось и следа. Раньше Ферстаппен не задавался этим вопросом. — Их запирают в капсулах. Лишают тела. Погружают в транс, — Голос Дэна становится тусклым и понижается на октаву, будто он повторяет заученный текст. Эту часть Макс знает. — А затем им снова и снова разбивают сердца. Воспроизводят ситуации из жизни. Как умирают их близкие. Как теряют все, что любили. Снова и снова. Каждый день. Каждый час. Макс не сразу понимает, что сжал стакан так сильно, что вода пролилась на руку. Дэн, словно не замечая, отталкивается от стола и расправляет плечи. — Так что да, — заключает он. — Ты прав. Субъект 16 талантливее других. Он кивает ему коротко и выходит, оставляя за собой только легкий запах дешёвого кофе и глухой звон в голове Ферстаппена.

***

Процедура предварительного теста проходит ближе к полуночи, когда коридоры департамента становятся еще тише, а свет — еще холоднее. Большинство сотрудников покинули свои позиции. Но не Ферстаппен.  Макс поправляет очки и вводит личный код в панель управления. Процесс одобрен, но без лишней огласки: тест оформлен как "индивидуальная калибровка стимуляции". Ему разрешили действовать самостоятельно. Возможно, потому что верят в него. Возможно, потому что никто здесь уже по-настоящему не верит ни во что. Он заходит внутрь. Субъект 16, как всегда, спит в капсуле. На первый взгляд — идеально спокоен. Но если задержаться взглядом, можно уловить едва заметную дрожь пальцев. Макс перепроверяет датчики. Ставит новую ленту в старый принтер. Бумага шуршит, затягивается внутрь. Она будет фиксировать импульсы мозга, трансформированные в слова. Контакт холодный, механический. Макс знает, как это должно работать: короткий стимул — легкое эмоциональное касание — минимальная провокация чувств. Достаточно, чтобы зафиксировать данные, но не слишком, чтобы перегрузить систему. Он колеблется. Мгновение — и направляет сенсор внутри капсулы к запястью Субъекта 16. Тот вздрагивает еле заметно. Глаза остаются закрытыми. Вокруг них — только ровное гудение машин, точно дыхание спящего чудовища. На ленте появляются первые колебания. Бессмысленные волны, шорох разогревающейся психики. Макс медлит. Он не должен. Но все зачем-то говорит: — Я здесь. Рука Субъекта 16 едва заметно дергается. Макс не уверен, реакция ли это на его слова или дежурный спазм. Бумага шуршит тише, тише — и вдруг выводит слова. Четко. В два такта.

I love you it's ruining my life

Макс смотрит на ленту, будто не верит глазам. Слова написаны дрожащими, рваными линиями — словно их выцарапали. Тишина вокруг кажется еще более выносимой. Макс опускает голову. Закрывает глаза на секунду. Он не знает, что делать с этим криком. Не знает, что должен чувствовать. Медленно выключает систему, отстегивает сенсоры.   Субъект 16 остается неподвижным. Как будто уже и не надеется, что кто-то услышит. Макс сжимает бумагу в руке так крепко, что та почти рвется.Завтра начнется официальная процедура. Особая. Экспериментальная.Он должен быть готов.

***

Утро в Департаменте Измученных Поэтов ничем не отличается от предыдущего — серый свет, привкус озона в воздухе, ровные строки протоколов. Только внутри, под белой тканью халата, у Макса глухо пульсирует что-то лишнее: чувство, которое не укладывается в стандарты. Он стоит у консоли, склонившись над панелью. Сердце колотится слишком быстро — не просто волнение перед важным шагов в его карьере. Вокруг привычные фигуры в белом, щелканье клавиш печатных машинок, негромкие команды. Где-то на верхней галерее, над процессом, безупречной статуей надзирателя застывает Келли в своем строгом черном платье. Субъект 16 уже подключен. На теле — новые сенсоры, блестящие капли металла на коже. Он почти не шевелится; только дыхание, редкое и тяжелое, чуть поднимает грудную клетку. Экспериментальная процедура должна выжать из него все до последней капли. Окончательно растворить внутри системы. Панель мигает. Система прогревается. Макс вводит код, запускает тестовый протокол. Все происходит автоматически. Ровные графики на экране. Лента бумаги ползет медленно, равномерно. Палец замирает над кнопкой запуска. Он должен просто нажать. Позволить системе сделать свое дело. Ферстаппен вспоминает слова Дэна, вспоминает фразу на бумаге, вспоминает, как у Субъекта дрожали пальцы. Внутренний голос требует остановиться, но снаружи Макс выглядит невозмутимым. В последний момент он меняет одно значение в коде — короткий, почти незаметный жест. Убирает лимит импульсов. Система получает команду не фильтровать эмоции. Запускает процесс. Поначалу все идет по плану: ровные графики, лениво движущаяся бумажная лента. Спустя минуту данные начинают скакать, шкалить за допустимые пределы. Сигналы обрываются, затем снова вспыхивают. Бумага рвется прямо в печати. По залу прокатывается взолнованный ропот. Субъект 16 вдруг издает резкий звук — Макс в ужасе оборачивается на него, впервые слышит его голос. Субъект выгибается всем телом, как рыба, выброшенная на раскаленный песок, закатывает глаза, начинает биться  конвульсиях. Лицо искажает гримаса агонии. Ферстаппен замирает  В комнате срываются тревожные сигналы. В воздухе трещит напряжение, будто само здание пытается удержать надвигающийся надлом. Коротит провода. Лампочки бешено мигают. Где-то сбоку, в одной из секций, вспыхивает первая искра.  Огонь моментально перекидывается на панели управления. Сотрудники вскрикивают — рвут с себя наушники, сбивают приборы на пол, никто больше не держит лицо. Сирены воют. Стены окрашиваются тревожным, кроваво-красным. И тогда открываются ящики с архивами. Тонкие, хрупкие полоски бумаги вырываются наружу, заполняя воздух шорохом, сотнями голосов, которые больше нельзя удержать. Они кружатся в дымном воздухе — белые, горящие по краям, будто маленькие души, наконец нашедшие выход. — Немедленно привести систему в действие, — холодный голос Келли разрезает воздух. Макс никогда не слышал ее… такой. Он с трудом пробирается вперед. Перед глазами все плывет: дым, отблески огня, рваные куски чужой боли, ставшей никому не нужной.  Одна из горящих лент, словно нарочно, опускается на подол платья Келли. Черный кринолин вспыхивает мгновенно. Она издает короткий, пронзительный крик — не властный, не холодный, но обжигающе живой. Макс в ужасе смотрит, как она пытается сбить огонь, как падает на пол, как пламя покрывает ее целиком. Пять секунд — и от нее остается лишь дымящийся силуэт. Сейчас ему не до нее. Он отдирает замки капсулы голыми руками, не чувствуя боли. Сенсоры срываются вместе с клочками кожи. Субъект 16, обмякший, полуживой, тяжело падает ему в руки. Макс обхватывает его, прижимая к груди. Над ними рушится потолок — сыплется стекло, пластик плавится от жара, наполняет комнату едким запахом. Систему окончательно замыкает: экраны взрываются искрами, металлический скрежет оглушает. Макс надевает на Субъекта свой белый халат, сам же остается в обычных черных брюках и водолазке. Руки гудят от напряжения, легкие режет дым. Клочья бумаги обвивают их, горят, рассыпаются в пепел. Каждая строка, каждая утраченная история — теперь летит вместе с ними. Ни о чем другом он больше не думает. Лишь бы выйти. Довести. Додержать.

***

Департамент Измученных Поэтов горит за их спинами огромной раскаленной раной. Впервые за долгое время Макс не чувствует страха. Он крепче сжимает плечи Субъекта 16, который все еще тяжело дышит у него на руках. Пепел падает с неба. Сначала редкими хлопьями, затем почти градом. Остатки всех их слов. Сгоревшие стихи, признания, проклятия. Все, что они вытащили из этих людей силой, теперь растворяется в воздухе и разносится ветром по миру. Макс дает Субъекту прийти в себя и не торопит его. Они просто дышат одним и тем же воздухом, разделяют одну и ту же тишину, на достаточно безопасном расстоянии от пожара. Проходит какое-то время. Минуты? Часы? Здесь, за пределами департамента, время течет по-другому. Субъект медленно поднимает голову. Его голос срывается на первом же слове, но он все-таки говорит: — Меня зовут... Шарль. Шарль. Не номер. Не субъект. Не измученный поэт. Человек. Макс хочет что-то сказать в ответ — что-то простое, важное, но язык не слушается. Ферстаппен только кивает и сильнее сжимает плечо Шарля, передавая через прикосновение все, что не может сказать словами. Пепел продолжает падать. Небо над головой затягивается тусклым, выцветшим серым.  Вокруг них сгущается ночь. Они замирают там, на границе между огнем и тишиной, без движения, без ясных планов на будущее. И все же — живые.