Ghost: remember us

— Чтоб ты сдох! Дротик летит на расстоянии трёх метров. Прямо в давно распечатанную фотографию когда-то родного лица. Острая игла попадает мимо, такое бывает редко. Джисон редко промахивается. Жгучая, палящая, липкая ненависть разрывает его на части. Вот уже несколько лет. Он редко промахивается. Думает о его лице, берет черный дротик в пальцы и почти всегда попадает в цель. Вкладывает в каждый бросок все свои чувства. Невыносимую боль, забытый трепет, мысли о жизни, мысли о смерти, всё собой поглощающую любовь, страх, боль. Прямо как черепом об асфальт. Хан Джисон выглядит как типичный подросток поколение назад. Хотя, может, и сейчас так одеваются. Самая простая растянутая футболка, чёрные свободные джинсы, высокие кроссовки. Одежда — ерунда, главное — лицо. Ведь Джисону скоро тридцать, а от восемнадцатилетнего подростка его не отличишь. Всему виной он. Это он убил подростка-Джисона, из-за чего теперь Хан никогда не узнает как бы он выглядел, скажем, лет через пять. Или десять. Или тридцать. Джисон умер. Нет, несчастно погиб. Погиб от рук своей любви, за что теперь её ненавидит. Его любовь десять лет назад была смыслом не обращать внимания ни на кого, кроме него. Забить на сплетни и гомон вокруг такой щепетильной темы. Сейчас, насколько Джисон знает, в настоящем мире, где люди живут, к нетрадиционным отношениям относятся чуть более лояльно. Тогда же, десять лет назад, его отчего-то до побелевших костяшек пальцев ненавидели. Его не принимал, казалось, никто, но ему было особо плевать. Он в своей любви не сомневался, отчего на окружающих было без разницы. Пусть говорят, что хотят. Он его любил и черт с ним. Дурацкая подростковая влюбленность, которая казалась Хану всем. Что так будет всегда. Что, что бы ни случилось, они будут вместе навсегда. Навсегда не получилось. Тот, кому он безоговорочно верил, толкнул его с крыши девятого этажа, и Джисон разбился насмерть. И вот теперь он здесь. В своём личном офисе, который дали ему «почему-то», где уже десять лет висит фотография Ли Минхо. Которая нередко получает издевательства на свой счёт в виде острия дротиков. Глупо, но Джисон всё-таки обожал жить. Какие бы трудности ни встречались, он был готов бороться с ними и жить вопреки. Минхо, похоже, бороться не хотел, ведь отчего-то он же распорядился жизнью Хана сам. — Он же ещё живой где-то ходит, блять. Призраком быть неплохо. У тебя нет особо никаких дел, по крайней мере настолько важных, которые требовали бы ответственности. Ты молод, если умер молодым, вечен, если для кого-то это плюс, свободен, что Джисон любит больше всего. Но призраком просто так не стать, для этого нужно умереть. Либо из-за старости либо из-за кого-то. Хан Джисон берёт новый дротик, целиться и попадает в лицо на фотографии прямо между глаз. Ли Минхо со снимка смотрит строго. Джисону плевать. Он не собирается жалеть того, кто его убил. — Когда ты успокоишься? В его кабинет как обычно без спроса и разрешения врывается он. Наверняка снова будет предъявлять за шум и крики. С Хван Хенджином дружить не сложно. Его любовь умерла, когда ему было двадцать с чем-то. Хенджин постоянно напоминает тот возраст, но Джисон никогда его не запоминает. В тот день Хван ненавидел всех вокруг. Всё, чего хотелось — смерти. Проезжая в электричке очередную станцию, он думал о том, что будет, если поезд прямо сейчас сойдет с рельс? Вероятно, последнее, о чем он подумает перед тем, как стукнуться лицом со стеклом это "наконец-то". Но жить было нужно, потому что его любовь бы смерть ему не простила. Хенджин тем вечером доехал до бара, желая напиться в хлам, где ему что-то подсыпали в один из коктейлей, после чего он свалился с барного стула с пеной во рту и умер. Он никогда не сожалел о своей кончине. Говорил, что так даже проще. И со своей любовью он сейчас может быть вместе. Вот только он постоянно сокрушается, что живыми они были счастливее. Хенджин громко смеётся и отправляет тупые шутки, где юмор какой угодно, но только не черный. Это здесь не приветствуется. Он носит кожаные куртки, много курит горькие сигареты и всё также глушит проблемы в виски. Казалось бы, самый банальный "плохой парень", на которого должны вешаться девчонки. Он ещё обязательно должен плохо учиться, грубить преподавателем, кататься на байках и ебать всё, что вроде как живое. Но Хенджин так выглядел, а на всё перечисленное ему и при жизни было особо наплевать. Он любил смотреть дома фильмы, а не ходить в клубы, на учёбу он просто всегда клал, на тупые разговоры ему всегда было лень, катается он скорее на чужих нервах, потому что уж слишком громкий и вездесущий, а всё, что касается "ебать", он скажет, что никого не должно. У него будто агрессивная забота, высокий уровень раздражительности и много проблем с унынием, которое перекликается со всеми эмоциями, которые с многовековой тоской, по сути, не должны вязаться. Хенджин умер семь лет назад, а Джисон не знает, как жил первые три года без них. — Отвянь, Хенджин. Хван слишком часто проверяет телефон. Но от беседы не отключается. — Скоро день твоей смерти. Не хочешь прогуляться? Джисон считает эту функцию в день смерти бессмысленной. Кому-то это приносит только боль, и неважно умершему или его знакомым, а кому-то также плевать на этот день, как Хану. Каждый год в день своей смерти можно выйти в люди. Вернее, выйти в люди можно когда угодно, но только ты для них никто, пустота, да и для тебя все живые — просто картинка. В день смерти людей можно касаться, чувствовать их, а они тебя. Незнакомцам на тебя будет плевать, потому что для них ты никогда и не существовал, а вот всех, кого ты знал при жизни лично, это может коснуться. Человек, не отпустивший твою смерть, слишком долго сожалеющий, винивший в ней себя, отчаявшийся, сможет увидеть тебя как живого, потрогать и даже поговорить. Тому, кому на твою смерть было плевать, или человек уже забыл, отпустил, принял, для него тебя как не существует уже какое-то время, так и не будет существовать никогда. Даже в день смерти. Джисон понимает, что о его смерти сожалеть некому. Да и вряд ли по нему кто-то скучает. Поэтому и смысла выходить в этот день в город нет. Его семья казалась ему отличной, до первого заставания его поцелуя с парнем. Следующие года они только проклинали его, говорили о Боге, о девушках, мечтали о невесте и детях, морщились, кривились в ужасе, желали смерти. Иронично. Поэтому, Хан так считает, что из всех его друзей, знакомых и родственников, по нему скучает лишь его потертая комната в старой квартире. Многие из тех, кто знает, что в живом мире есть люди, которые тебя не отпустили, все равно не идут в день своей смерти к ним. Боятся сделать еще больнее. Человек умер несколько лет назад, его семья и друзья так стараются свыкнуться с этим, а тут ты, приходишь спустя хуеву тучу времени живой и здоровый, но только на один день. Кошмарно. — Мои родственники наверняка только рады были избавиться от ебучего содомита. Так что пошли они нахуй. Джисон складывает дротики в сторону и откусывает яблоко, смотря на друга. — Было бы здорово, если бы Ликс думал также, — Хенджин особенно грустно вздыхает и тупит взгляд в пол. Потом его телефон оповещает о входящем звонке, и он тут же берёт трубку. — Да? Зачем ты снова ходил к ней? Она тварь, которая не заслуживает твоего внимания. Почему не мог дождаться меня? Господи, ты плачешь? Я сейчас приду, — Хван смотрит на часы, бегает глазами по полу и прихватывает одно яблоко из вазы с собой. Вид его обеспокоенный. — Феликс? — Джисон кивает на уже выключенный телефон друга, якобы указывая на бывшего абонента. Хенджин кивает. Звонил и правда Феликс. Ли Феликса убила собственная мать, потому что он ей мешал. Он был совершенно обычным, однако мать он раздражал одним своим присутствием. Та любила пить больше, чем сына, поэтому тогда, когда Феликс вернулся домой с бутылкой газировки с прогулки, а не спирта, она заорала на него во все горло, вырвала стеклянную бутылку из рук, разбила о подоконник, а потом оставшейся частью проткнула сыну живот. Его никто и не старался успеть спасти, потому что матери он был не нужен, а жили они вдвоем. А Хенджин, с которым они как раз и разошлись после прогулки, и знать не знал, что Ли сегодня собирались зарезать. Хван только провожал его до подъезда, обещал сводить его в котокафе завтра, заправлял его волосы за уши, медленно целовал и смотрел потрясающе влюблённо. А на следующий день, когда Ли ему не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, пришёл к нему в квартиру, не увидел матери Феликса, зато успел заметить кучу врачей с носилками и длинными белыми тканями и его. Бледного, светлого, настоящего, любимого, со вспоротым животом. В этот же день Хван сел на электричку, чтобы доехать до бара на другом конце города, а уже через час он пил самый невкусный коктейль в его жизни. — Он снова ходил к матери? Хенджин снова кивает. Его бедный крохотный Феликс. Знает, из-за кого он здесь, но каждый год в день своей смерти выходит в город искать мать. Помимо Хенджина, она была единственной, кого он любил. Ненавидел редкостную суку, но любил. И каждый раз, надеясь увидеть, что та его видит, что она сожалеет, что не отпустила его смерть, наталкивается только на взгляд в никуда. Сквозь. Ей всегда было плевать, а Феликс всё равно ходит и надеется на обратное. — Похоже. Хван тяжело выдыхает. Зачесывает волосы рукой назад и смотрит на Джисона строго. Говорит прежде чем уйти: — Мой тебе совет, прекрати уже быть таким злым и раздражающим. Сходи к Минхо, посмотри как он живёт. Может, он страдает настолько, что его жизнь хуже твоей смерти, и ты успокоишься? Или уже, в конце концов, забьешь и простишь его? Или, блять, послушай Чана и посмотри свою смерть, порефлексируй, — потом берёт второе яблоко, более ровное и красивое, меняет прежнее и заканчивает. — Хули я вообще к тебе в психологи заделался? У меня Феликс, я пошел. И скрывается за дверью. Джисон фыркает и думает о том, насколько все идеи Хенджина "так себе".

***

Джисону было восемнадцать, когда он познакомился с Ли Минхо. Хан топтал окурок ботинком у входа в старшую школу, когда заметил неподалёку компанию каких-то ребят. Они смеялись громко, одевались просто, матерились часто, а улыбались только когда дело доходило до драк. Их было пятеро. Среди них был он. Как в самой банальной истории к нему подошли за сигаретами, которых у Джисона больше не осталось. В тот момент он совсем немного начал об этом жалеть. Ведь через секунду ему прилетел удар в солнечное сплетение от кого-то из них, а за тем ему пару раз пытались раскрасить лицо, но тут он уже умудрялся уворачиваться. Тот, что с кошачьим лицом, хмыкнул, наверняка забавляясь его живучести, подошёл совсем близко, — Хан тогда почувствовал как от него пахло грязью и мятной жвачкой — схватил за ворот толстовки, подтянул к себе, а когда Джисон смотрел в чужое лицо так долго и близко, отмечая для себя форму губ и разрез глаз, то через мгновение почувствовал сильный удар под ребра. Джисон свалился на асфальт под смех того, с кошачьей мордой. Хан почувствовал себя тогда странно. Он услышал, как те парни звали его "Минхо", оттого в голове своей он начал называть его также. Минхо хотелось оттуда достать. Надо же, тот ему только что въехал по печени со всей дури, а Джисон думает, как бы тот выглядел на таком же расстоянии от его лица только с искренней улыбкой, а не с хищным оскалом. Минхо в тот день снова долго на него смотрел сверху, потом его губы, казалось, дрогнули, он сглотнул и отошёл со своими парнями от покалеченного. Джисон и не ждал руку помощи после ударов, нанесённых им же в том числе, но в этот момент ему стало как-то особенно позорно и жалко. Мысленно он послал того нахуй и поднялся с асфальта. На следующий день Минхо сам подошёл к нему, всунув в руки пачку сигарет. — Сегодня мы снова подойдем к тебе. Догадайся их достать перед тем, как кто-нибудь из нас тебя вежливо о них попросит. Лучше же быть покладистым, чем с разбитым ебалом, так? — этот Минхо ему подмигнул вяло, а потом, когда уже, казалось бы, можно было уходить, потому что дело сделано — о том, насколько это по-рыцарски Джисон подумает потом — и можно спокойно себе валить, но тот стоял на месте. Смотрел долго, топил. Как топят котят или корабли. Минхо утопил его в то утро, а Джисон, даже спустя десять лет, до сих пор не смог выплыть наружу. Минхо стоял на месте. Словно ждал чего-то. Ждал, что ему возразят? Или скажут жалобное «хорошо»? Хан в какой-то момент совершенно перестал его бояться. Его всего-то могут побить, он же не прибьёт какого-то пацана насмерть. Иронично. Поэтому, достаточно осмелев за эти доли минуты во взаимном прожигании друг в друге дыры взглядом, Джисон неторопливо залез пальцами в целую, только открытую, пачку сигарет. Достал одну, поджёг зажигалкой и поднёс ко рту. Минхо совсем немного сощурил глаза, но никаких действий не последовало. Джисон обхватил сигарету губами, втягивая никотин в легкие. Смотрел только в топку. Или бездну. На дне глаз Минхо не было ничего хорошего, однако в тот момент Хан не думал, что найдет в этом мире место интереснее и захватывающее. Он выдыхал дым вперед, снова затягивался и снова выдыхал. Круг за кругом, а Минхо все смотрит. Джисон чувствовал себя маленькой букашкой под микроскопом. Такой, которой в скором времени обязательно оторвут лапки и крылышки. Сигарета дотлела до середины. Джисон не почувствовал ударов, а почувствовал себя всемогущим. — А давай лучше ты съебешь, а это, — пальцы крутят пачку сигарет, — останется мне в качестве компенсации за причинённый ущерб. Чужие пальцы забирают недотлевшую сигарету из рук. Минхо тушит её о чужую куртку, прожигая в ней маленькую обуглившуюся дыру. Хан молчит. — Может, мне тебе ещё член отсосать? Ну, так, в качестве компенсации за причинённый ущерб, — Минхо давит сигарету глубже в куртку. — А что? Сильно хочется? Джисон и правда чувствовал в тот день себя всемогущим. Пусть и после его фразы ему прилетел удар в челюсть, а кровь потом все не хотела останавливаться, но Минхо и остальные парни вечером к нему не подходили. Ни тем вечером, ни следующим, ни через неделю.

***

Идеи Хенджина и правда полный бред. Джисон думает об этом снова и возвращается к мыслям о смерти. Звучит депрессивно, но для него это как раньше думать о жизни, планах, судьбах и любви. Просто теперь жизни нет. Только смерть. Хан помнит удар об асфальт. Помнит полёт с девятого этажа и болючее приземление. Помнит чужое тело, которое толкнуло его вниз. Помнит, что это был он. Джисон не помнит как и почему, но точно знает, что умер он из-за Минхо. Тот столкнул его с крыши, когда ему не успело исполниться даже девятнадцати. Хан помнит это, но не помнит зачем. Ли тот ещё козёл, но он его по-настоящему любил. Больше всех на свете и как никогда и никого. Был уверен, что это взаимно, вот только зачем тогда. Внутренняя гомофобия победила. Так уже десять лет Хан Джисон объясняет себе эту причину. Причину для того, чтобы скинуть любимого человека с крыши. Неужели та боль, которую он испытывал, когда был рядом, являясь «ебучим геем», сильнее, чем та, которая настигла его после смерти Джисона? А настигла ли? Хан заваривает кофе. Без сахара, без молока, только кипяток. Джисон помнит их последнее свидание. Оно было на крыше. Минхо сказал тогда, что его ждет сюрприз, а Хан не дожил и до следующего дня. Ложка размешивает кофе в кипятке, звонко ударяясь о стенки чашки. Свидание было почти при звёздах. Минхо заказал на крышу сырную пиццу и купил персиковое пиво. Хан помнит, как он смеялся, когда Ли притащил на крышу бокалы его матери, чтобы пить пиво из них. Кошмарная интеллигенция. Они разливали напиток по бокалам, звонко чокались и допивали до дна. Чашка обжигает пальцы. Совсем горячо. Джисон терпит. Минхо заправлял его волосы за уши в тот день. Отламывал куски пиццы, кормил его, а сыр щедро тянулся нитями. Пива было много, они не спешили. Ли запасся, а потом погладил чужую щеку шершавыми пальцами и сказал «ты как мир, только лучше». Джисон делает глоток кофе. Противно горько. Минхо целовал его с языком, просовывая ладони под кофту на зип-замке. Шептал «люблю» и целовал глубже. Хан делает новый глоток. Старается привыкнуть. Все также отвратительно. Джисон помнит вкус чужих губ и помутнение рассудка. Сначала он посчитал, что это от Минхо, а потом перед глазами начало плыть. Губы дрожат. Это от кофе? Может, перейти на сок? Минхо в глазах в тот вечер двоился. Потом Минхо стало четверо, затем восемь. Джисон не помнит дальше его слов. Знает, что Ли что-то мямлил безостановочно, глаза его были напуганные, но он не понимал ни слова. Ужасный вкус кофе. А дальше только вспышки. Чей-то голос со стороны. Голоса. Чужие руки. Туман. Персик на языке. Противный смех. Крик. Испуганные глаза Минхо. Невесомость. Чашка падает под ноги, разбиваясь вдребезги. Кофе на полу. Плевать. Напиток был отвратительным. Даже почти не жалко. Только на этой кружке написано «моему любимому человеку», поэтому Джисон совсем чуть-чуть держится, чтобы не упасть коленями на стекла. Полёт. Свобода. Смерть. Джисон выдыхает. Спустя десять лет со своей смерти это событие регулярно крутится у него в подсознании. Когда Чан, главный здесь, советовал ему просто посмотреть свою смерть и разобраться со своим кошмаром, Хан его послал. Тогда лидер сказал ему стараться концентрироваться на чем-то другом в момент панической атаки. Например, кофе. Хан смотрит на разбитую чашку и тёмно-коричневую жидкость на белом полу. Сглатывает ком в горле и всё-таки решает сходить к Чану. К черту всё. Он десять лет откладывает. Вдруг ему правда поможет «порефлексировать».

***

— Не поделишься? Десять лет назад Ли Минхо продолжал наведываться в пространство Джисона без разрешения и причин. Он просто появлялся, курил где-то рядом, обменивался парой фраз и пропадал. Джисона просто радовало, что он являлся один, а не со всей своей компанией уличных придурков. Он, как и сейчас, часто приходил к Хану, находил его где-то, вставал рядом и начинал разговор ни о чем. Джисон медленно скуривал "подаренную" пачку сигарет за каждой их встречей. — Вряд ли, — Джисон жмет плечами и снова прикладывает сигарету к губам. — Ты вообще-то куришь сейчас за мой счёт. Имей совесть, — Минхо достает из кармана чужой прожженной куртки пачку и выуживает оттуда сигарету сам. Прикуривает протянутой зажигалкой, выдыхает дым в небо. — Как тебе? Джисон не знал, про что его спрашивали. То ли про сигареты, то ли про погоду, или общее настроение, или компанию. В любом случае он ответил: — Принеси в следующий раз лучше пиво. Ли прыснул и покрутил сигарету в руках. — Ты слишком наглый, — Джисон и не надеялся. Просто сказал. Минхо же взглянул на него мельком, прищурился и выдал неожиданное. — Ты какое любишь? — Любое фруктовое. — Я люблю с персиком. Принесу его. Джисон не смел возразить. Мысли ни одной. Разве что совсем немного действительно хочется думать о его компании. Минхо приходит рандомно, остается относительно надолго, не кричит и не бьет, только стоит спокойно и спрашивает. Что-то, что в голову придет. Он кажется несуразным, потому что порой спрашивает и несет всякий бред, но рядом с ним Джисон немного забывает о синяках — причинённых им же вообще-то — и чем-то саднящем глубже кожи. — Устроим пикник? Учти, если ты собираешься со мной задружиться, то я не собираюсь вступать в вашу ебанутую компанию, — хотелось добавить. — И твой удар я помню. Дважды, — и добавил. Как бы ему не добавил Минхо. А то трещина на рёбрах заживает. — Всего дважды? — Ли наигранно удивился и потушил сигарету о бетонную стену соседнего дома. — Ты никуда не будешь вступать, — Минхо снова смотрит, а Джисон снова под микроскопом. Ему уже это даже нравится. Пусть смотрит. Если тому что-то не понравится, то это не проблемы Хана. — Просто ты жалкий. Мне тебя жалко, да. Минхо несколько раз кивает для убедительности и разворачивается, чтобы уйти. — Понятно. Ему не обидно. Совсем нет. Он быстро хихикнул и постарался успеть спросить пока не ушли: — Ну, до встречи? — До встречи. Удивительно. Джисон по-настоящему ждал этой встречи. С пивом, со строгим взглядом, с изучением в глазах, с ощущением себя голым. Все внутренности нараспашку, Минхо — главный зритель. Незванный. Он словно ищет любые поводы поговорить. Неужели он так одинок, что цепляется за пацана, которого сам же и избил в первую встречу? Сейчас он может подойти и рассказать, какую большую собаку видел по дороге. Рассказать, что дороги на какой-то улице починили, и поэтому пробок будет меньше. Заметить в небе самолёт и указать на него. Встретить прохожего на улице, заприметить в нём что-то, чем потом обязательно поделится. Это немного странно, но Хану нравится. Нравится стоять на остановке, ждать автобус, а потом вдалеке увидеть Ли, тот тоже тебя увидит, подойдет, скажет «у водителя автобуса, который ты ждешь, астма и вечное похмелье», дальше рассказать, уложившись буквально в минуту, что с утра обещали дождь, но напиздели, а Минхо взял дождевик и сейчас таскается с ним как придурок. А потом он увидит, что автобус приехал и уйдет, не попрощавшись. Минхо странный, но Джисону нравится. Он чувствует себя совсем немного не одиноким в городе, когда он где-то мечется на периферии. В этот раз он действительно пришёл с пивом. Как и обещал. Они зашли в подъезд дома Хана, чтобы не нарываться на участковых, хотя Минхо на это разумное предложение ответил «хуйня, свалим», но за Джисоном в подъезд пошёл. Хан не любит рассматривать свой подъезд за неотличием его от других подъездов. Ему гораздо интереснее рассмотреть собеседника. Ведь тот сейчас какой-то особенный. Или это пиво ударило в голову слишком быстро. Пусть Минхо его еще даже не открыл. Так вот Минхо. Он открывал бутылки тёмного пива, ударяя железные крышки о подоконник, немного хмурился, темные пряди волос прикрывали глаза. Всегда темные, но всегда блестящие. Будто в нём действительно есть много всего. Будто мир его полон и интересен, будто каждый его день — это новое свершение, а благодарен он миру просто за то, что жив. Пусть даже если это и так, по нему точно не скажешь. Ли будто пытается скрыться. Ходит в чёрном, волосы почти всегда защищают немаленькую часть лица. Лоб, брови, иногда глаза. Иногда он ходит в маске, но это, Джисон уже вычислил, тогда, когда настроение совсем плохое. Джинсы почти никогда не меняются, во всяком случае, Хан его всегда видит в одних и тех же. Руки тёплые. Джисон их никогда не трогал, но отчего-то кажется, что они неприменно такие. Будто его внешность хочет слишком многое скрыть. Профиль лица особенно красивый. Минхо нужно не носить маски и капюшоны. И волосы со лба хоть немного убрать. Это лицо ведь нельзя скрывать. — Нравится? Чужой голос оповещает, что Хан всё ещё тут не один. Он немного теряется, боясь, что Ли наверняка понял, что его тут только что рассматривали, однако Джисон за обозрением не заметил, как бутылки уже были открыты, одна из них вставлена в его ладонь, и он уже даже несколько раз отпил персиковое пиво. И не заметил. Он смотрит глупо, глупо отпивает снова, чтобы осознанно, и выносит вердикт: — Да Чуть позже: — Сколько я тебе должен? Пиво и правда вкусное. Что-то действительно персико-абрикосовое. Джисон уверен, сними сейчас Минхо эту хмурость с лица, улыбнись он, повернулся бы к нему, и тогда Хан точно скажет: «да, я понимаю, почему тебе нравится именно это». — Забей. Считай помощь малоимущим. — У меня хватает денег на пиво. — По тебе и не скажешь. Это не со злостью. С коварной усмешкой, может, с толикой издевательства и насмехательства. Какого-то удивительно доброго. Джисон вообще в противоречиях готов с ума сойти. Минхо бьет больно, покупает пиво за свой счет, огрызается, но всё, что Хан рассказывает, слушает, смотрит строго, но замечает изменения в погоде. Может, это иллюзия? Минхо не настоящий? Джисон делает быстрее, чем думает. Тыкает пальцем в чужое плечо, ловит вопросительный взгляд, меняет тему: — Когда ты со своими друзьями снова придешь бить меня? Просто отлично. Ничего лучше придумать не мог. — Я сказал им, что хватит, — на этот раз удивленно смотрит Хан, поэтому Ли спешит продолжить. — Сказал, что ты и так ходишь зашуганный, а до психушки тебя доводить никто не хочет. — Вот это добродетель. Минхо пожимает плечами, допивает пиво и поворачивает голову на Джисона. Сейчас убьет, думает он. Точно убьет. Все это было отвлекающим манёвром, а сейчас он просто его очень сильно ударит, вспорет шею, или, скажем, достанет нож из-за спины и воткнет куда-нибудь под ребра. Джисон не хочет быть убитым. Точно не от рук Минхо. В ночи, когда опускаются на небо звёзды, а сердце — в пятки, когда по подъездам давно никто не ходит, вокруг давно тишина, а пиво давно выпито, Минхо выглядит красивым. Он открыл лицо от челки из-за жары, вызванной алкоголем, смотрит слишком пронзительно и терпко, расслаблен в лице, с глазами-убийцами. В ночь, когда Джисон, кажется, что-то чувствует там, куда должны были воткнуть нож, Ли смотрит на него вроде даже ласково и говорит: — У тебя сейчас глаза блестят. У тебя всегда блестят. Почему Джисону хочется прикосновений? Это любых или только его? Это любовь или отчаяние так велико? Сплошная тупость. — Это от пива, — голос совсем тихий. — Знаю. И кто-то упорно машет чем-то щекотным между рёбер. Шёлковым. Наверное, подростковое сердце просто слишком бурно реагирует на мелочи. Душа становится в просвете. Он не против быть абсолютно прозрачным и нагим, если смотреть будет только он. Вокруг совсем тихо.

***

— Чан, ты где? Джисон заходит в зал для конференций, чтобы найти их главного. Лидер выявился как-то сам, а все были только рады поддержать. После смерти никому законы не писаны, но будто все равно хочется иметь человека, который точно может помочь по любому вопросу. Чан никогда не рассказывал как он умер. Просто хранит это при себе, иногда печально вздыхает в день своей смерти, но ни слова не говорит. Становясь чужой опорой, он решил, что своя личная трагедия и слабость должна отойти на задний план. — Тут. Чан всегда настаивает на том, чтобы люди просматривали свою смерть. Хотя бы раз. Прорефлексировать, осознать, принять её полностью, оставить со спокойствием. Существует множество заблуждений, поэтому он всегда говорит, что лучше один раз посмотреть, убиться горем, хотя у кого как, а потом существовать себе спокойно, зная, что ничего не вернуть и ладно. Чан уговаривал и Джисона. Тот всегда отказывался, ведь зачем ему подкреплять мысль неизбежной вины Ли Минхо в его смерти доказательствами. Это и так понятно. Он же помнит. Сегодня что-то поменялось, и Хану даже стыдно приходить сейчас к главному с мыслью, что "одумался, дай посмотреть". И тем не менее. Будто все внутреннее Джисона просит его об этом. Даже если убедиться, то все равно. Посмотреть на Минхо, на себя влюблённого, на последние минуты, и секунды перед концом. Будто всё его нутро говорит, что нужно. Это как сон. Ты засыпаешь, а Чан отправляет тебя туда. В день, в момент, где человек простился с жизнью. Ты смотришь как сторонний наблюдатель. Видишь все со стороны, однако тебя никто не видит. Это как вернуться в воспоминания, только более реалистично. Джисон этого очень боится, но, спустя десять лет, он, наверное, понимает, что готов. — Я пришел посмотреть свою смерть. — Неужели. Джисон закатывает глаза. — Не хочешь — не надо. Хан уже отворачивается, чтобы открыть дверь и уйти, однако его останавливает голос. — Стой. Ты уверен, что сам этого хочешь? Хан кивает. Он думает, что уверен. Просто убедиться, ничего больше. — Обратного пути не будет. Ты будешь оставаться во сне пока он...не закончится. Пока ты в нём не умрешь. Пока не полетишь с крыши. Пока не разобьешься об асфальт. Да, Джисон, кажется, понял. Ложась на диван в зале для конференции, Хан боится лишь нескольких вещей. Страшно, что станет слишком больно смотреть на них тех. Страшно, что чужие глаза будут наполнены ненавистью или чем-то отталкивающим. Страшно увидеть Минхо и почувствовать хоть что-то. Джисон лежит головой на кожаном подлокотнике. Закрывает глаза, проваливается в глубокий сон. Когда открывает, видит перед собой пару, сидящую на крыше в тот день. Свежие, влюбленные, живые. Джисон хочет проснуться.