Ghost: remember us

Под ногами будто снова невесомость. Джисон бежит так быстро, что не успевает почувствовать землю под кроссовками. Он знает, куда бежать. И даже если вдруг окажется, что Минхо давно переехал, Хан всё равно проверит, потому что его буквально тянет туда. В эту квартиру. Туда, где Минхо показал ему любимые фильмы, туда, где они засыпали на большой кровати его мамы, пока та была на ночной смене. В той квартире они смотрели что-то смешное на телефоне у Ли, там они сожгли плед и яичницу, там Джисон красил чужие волосы, там он полюбил Минхо ещё больше. Там узкий коридор и всего одна комната. Там окна старались впустить свет в такую темную квартиру. Там самый простой ремонт. Там коврик на входе и деревянные межкомнатные двери. Ли звал туда охотно, а отпускать никогда не хотел. До жути страшно приходить туда спустя столько лет. А какого будет Минхо? Джисон бы на его месте наверняка бы подумал, что сошёл с ума. Живешь себе приспокойненько, а потом раз и появляется перед тобой тот, кого ты, считай, похоронил десять лет назад. Жуть. Джисон начинает бежать быстрее. Тортик, может, купить? Это же не красиво как-то, в гости приходить и без угощения. Вряд ли Минхо его ждал, оттого закупился заранее. Бред. Хан думает о всяких глупостях, лишь бы не о нем. А стоило бы. Что говорить ему — все еще непонятно. Джисон надеется действовать по ситуации. Главное — сделать так, чтобы Минхо его отпустил. Ведь если их встреча сейчас действительно состоится, Джисон ему всё объяснит и расскажет, то через год они оба, вероятно, будут ждать повторной встречи. А так быть не должно. Не для них. Слишком эгоистично. Это Джисону там может быть скучно, но у Минхо здесь целая жизнь. Уже давно без Хана. Джисон запрещает себе что-либо чувствовать. Сначала увидеть, потом разобраться и постараться не выглядеть странно, не свести человека с ума, потом, может, поболтать о чем-нибудь отвлеченном, затем объяснить, что так дело не пойдет, и Минхо бы следовало на Джисона подзабить и жить дальше, и, наконец, ретироваться под шумок, чтобы долго не прощаться. Уже и так время ближе к вечеру, осталось совсем немного. План идеальный. Исполнение — уже как пойдёт. Район не кажется новым. Этот дом тоже. Дверь в подъезд оказывается открыта, Хан забегает и мчит по лестнице на нужный этаж. Вот он стоит около двери, где возможно прямо сейчас живёт Минхо. Волнительно. Пока его нет рядом — не настолько, но вот сейчас Хан позвонит в дверь, ему, вероятно, откроют, и тогда уже будет настоящий ужас. Потому что представлять всегда легче, чем действовать. В конце концов, что за глупости вообще? Пусть Джисон и выглядит как подросток, но ему всё-таки почти тридцать лет. Странно так волноваться, будто тебе шестнадцать, а перед тобой твой первый парень с букетом цветов. Может, стоило купить букет?.. Хан нажимает на звонок. С той стороны слышится банальная мелодия, оповещающая людей о гостях. Слышатся шаги. Мягкие и спокойные. Ключ с той стороны поворачивается, дверь осторожно приоткрывается. Все планы Джисона с грохотом летят вниз. Как черепом об асфальт. Минхо перед ним не выглядит удивленным. Домашним, может, да. В длинных светлых штанах и свободной серой футболке. Волосы растрепаны, около глаз пролегли еле заметные морщины. Сами глаза выглядят спокойно, будто Джисон к нему наведывается каждый день, а сегодня просто очередной. Ли стал чуть выше, чуть шире в плечах. Он больше не прятался за тёмными вещами и капюшонами, он выглядел абсолютно уверенно и даже открыто. Волосы стали иметь рыжеватый оттенок. Шея была напряжена, на руки, которые стали выглядеть сильнее, Хан старался не смотреть. Взгляд не выражал ни одной эмоции. Казалось, Минхо пропал. Тот Минхо точно пропал. Джисон сглатывает и видит перед собой по-настоящему взрослого мужчину, у которого прошло за плечами многое. — Это ты, — голос выдыхает спокойно. — Проходи. И кивает головой вглубь квартиры, сам отходя в сторону комнат. Джисон в замешательстве, но тем не менее переходит порог квартиры и снимает в коридоре обувь. Минхо склоняет голову в сторону и начинает смотреть заинтересованно. Хан не выдерживает: — Ты реагируешь слишком просто, учитывая, что я давно труп. Минхо жмет плечами. Ответ приходит незамедлительно: — Если то, что я тебя вижу — очередной заёб моего мозга, я не удивлюсь. Всё ясно. Ну, конечно Минхо не верит. Джисон же действительно мёртв, а тут ещё и приперся с внешностью подростка. Ли думает, что Хан — галлюцинация? Становится ещё больнее. Джисон делает шаг навстречу. — Тебе так тяжело? Минхо взгляда не отводит, изучает, как раньше. Взгляд его безэмоциональный, однако, если смотреть особенно внимательно, можно заметить толику печали где-то на дне глаз. — С тех пор как ты... — Минхо останавливается, выдыхает носом громко, затем опускает взгляд ниже. — Да, тяжело. — Ты можешь меня коснуться, чтобы убедиться, что я не фантом. Что я не твоя галлюцинация. Джисон много кивает сам себе, а потом осторожно тянется своей рукой до чужой. Минхо будто пробило током, когда он коснулся. Его глаза как-то вмиг округлились, а сам он будто захотел отойти. — Ты... — Тише. Хан ему не позволил. Нежно коснулся пальцами чужой кожи на запястье. Смотрел в глаза, чтобы сразу же считывать эмоции. Джисон обхватывает вокруг запястья, тянет руку на себя. Минхо позволяет. Он будто вообще сейчас находился в каком-то неизведанном для самого же себя трансе, что и пошевелиться сам не мог. Только расслабляться и позволять. Хан касается чужой рукой своей груди. Когда ладонь Ли прислоняется, отпускает. Разрешает. Пальцы Минхо всё такие же тёплые. Он аккуратно проводит по груди, затем также только кончиками ниже, к животу, затем снова вверх, доходит до шеи. Ли смотрит на путь, который прокладывает собственная ладонь на чужом теле. Джисон смотрит на Ли. Все также волнительно. Немного смущающе и сильно больно. Несправедливо. Несправедливо, что Минхо так робко прикасается сейчас к нему. Несправедливо, что за десять лет он забыл, что ему можно было всё. Несправедливо, что он сейчас должен касаться его так в неверии, а не в будоражущем чувстве близости. Пальцы прокладывают путь по плечам, к локтю, к ладони. Пальцы касаются пальцев. Невыносимо. И смотреть на него спустя столько лет равно сладостной пытке. Где не щадят никого и обоим кошмарно мучительно. Где года рассеиваются в секунды, и вот прошло уже буквально десять. За десять секунд можно пару раз чихнуть, или закрыть дверь на ключ, или поставить будильник на следующий день. Они успели больше. И у Минхо наверняка прошла большая жизнь и много событий. Вероятно, он не одинок. Вероятно, кто-то любит его ежедневно, получает любовь взамен, даже не подозревая сколько всего у его или её любимого с Ханом в прошлом. Джисон, зная о причине своей смерти, все равно немного злится. Эти десять лет он мог бы жить в этой квартире, а не у себя там. Он мог бы жить с ним. Хан чувствует, как чужие подушечки пальцев нежно соприкасаются с его. Просто невообразимо. Его действительно касается он. Джисон опускает голову и смотрит как руки почти переплетаются, но Минхо резко поднимает голову, смотрит в глаза, неверяще шепчет: — Джисон, — проходит вечность. — Ты настоящий, — и этих слов достаточно, чтобы Хан внутри себя выдохнул с облегчением. Он верит. Он видит, чувствует и верит. — Как это возможно? Ты же... — Умер, — Минхо точно боялся произносить это слово, но Джисон уже не боится. — Тебе придется мне поверить, если хочешь поболтать со мной сегодня. Как считаешь, нам есть что обсудить? Минхо смотрит тяжело. Ему тяжело. Настолько, вероятно, что кажется будто он вот-вот упадет и больше никогда не встанет. Что ещё немного и он сойдет с ума. Ведь чувства затихают от безудержной тоски и горя, но не исчезают насовсем. Только теряются где-то в глуши подсознания и сердца, но стоило Джисону появиться, всё, что в глуши, стало пробираться наружу. Это выдержать сложно, Ли не выдержит. — Но почему ты молод? Если ты... Э... Воскрес? Или что это вообще? — Потому что я умер, когда мне было восемнадцать. Мое тело после смерти не знает, как бы я выглядел, становясь старше. Поэтому взрослеет только душа, но тело то же, — пробегается взглядом по чужому, подмечая то, каким Минхо стал красивым и статным. Рядом с ним хотелось чувствовать безопасность, пусть и ему, пожалуй, тоже нужна помощь. — А ты совсем взрослый. — Мне тридцать только через полгода, — Ли фыркнул. Как тогда. Как когда Хан говорил ему, что видео в интернете, где маленькие дети нелепо падают не смешные, или когда рассказывал, что мать заметила спящего Ли в кровати у Джисона и сказала ему не связываться с Сатаной, когда Хан писал в чужой тетради «сделай лицо попроще» или «улыбнись, бука». Сейчас Джисон улыбнулся сам. Посмотрел на человека напротив и подумал, что ему очень идет открытый лоб. И ещё домашняя одежда. И тапочки. Многовековая усталость только была не к лицу. — Всё равно. Такой же красивый, в этом ни чуть не изменился, — абсолютно честно. Минхо, кажется, смутился. Потрясающе к лицу. Джисону хочется коснуться этих чуть розовых щёк и ушей. У Минхо всегда горят уши, когда он смущен. И всё же говорит: — Хватит. И чуть позже: — Я так виноват. Хан хочет воткнуть черный дротик себе в слух. Минхо — это ромашковый чай. Домашний, исцеляющий и чуть раздражающий. Десять лет назад Ли предлагал ему самые разные чаи, а Джисон ему говорил «без разницы, главное не зелёный». Отвечал, что это сплошная трава и на вкус как лекарство. Минхо — луна в темноте и яркая полярная звезда. Всегда освещает и направляет. Минхо — ночь и свет, Минхо — время и память, Минхо — какие-то неразобранные и сильные чувства, Минхо — дом. Минхо точно не "виноват". — Ты не виноват в том, что я умер. Это всё те парни. — После того случая они не раз совершали какую-то хуйню, поэтому их уже давно посадили. Если это достойное наказание. — Нормальное, — отвечает Хан просто, а потом проходит в чужую кухню. Минхо не сопротивляется, а только спрашивает будет ли он чай. Это сложно. Сопротивляться. Джисон выглядит у него дома слишком подходяще и правильно, он сюда так неудивительно вписывается. Будто тут всегда и был. Будто и не исчезал. — Давай зелёный. Хан смотрит со всей преданностью в глазах, пока Ли перебирает чаи. Простой черный, каркаде, бергамот, жасмин, молочный улун, облепиха, ромашка. — Ты же не любишь. — Полюбил, — пожимает плечами. На самом деле это было непросто — уживаться в мире после смерти. На стенку хотелось лезть, но Джисон лез на полку за кружкой "моему любимому человеку", искал в библиотеке зелёный чай, потому что он напоминал, морщился, но пил, закутывался в черную толстовку, объедался сыром, искал стихи и выл от боли. — Хоть это все еще сплошная трава. — И на вкус как лекарство, я помню, да. Улыбка — нежность. Джисон в неё укутывается и долго смотрит. В душе распускаются ромашки. Чай совсем не горячий, а такой, как надо. Ли еще положил шоколадные вафли, но Хан к ним не притронулся. Отпивал из кружки тихо, поглядывал в окно периодически, стучал ногтями по столу и много громко думал. Если рассмотреть кухню внимательнее, то на духовке можно заметить разноцветные наклейки с рыбами, на полотенце у раковины сушилась посуда, среди которой была какая-то поразительно яркая и будто неподходящая под общий стиль. За окном становилось совсем темно, время на исходе, а Джисон понятия не имеет, как объяснить Минхо, что его нужно забыть. Что ему и самому забывать не хочется, и что быть забытым Ли звучит страшно и мрачно, но так будет правильно. Минхо сидит за небольшим круглым столом прямо напротив. Также отпивает из кружки и будто боится что-то сказать. Джисон его осматривает снова, не стесняясь, а потом выдает на выдохе: — Ты так изменился. Повзрослел. Минхо поднимает взгляд и поникает. Совсем уставший. Ли работает в компании архитектором, зарабатывает неплохо, по выходным собирается с коллегами играть в бильярд или в боулинг, проводит время в кругу близких, смотрит банальные ТВ-шоу, следит за режимом, пьет много чая вместо кофе и алкоголя, ухаживает за волосами и уличными котами, но сейчас на него будто сваливается непосильный груз усталости. Язык режет глотку, но Минхо молчит. Не говорит свои наблюдения, не ворчит и не упрекает. Абсолютная крушащая тишина. Он встает, чтобы достать откуда-то из кухонных шкафчиков печенье. Достает пачку с шоколадной крошкой, разворачивается, опирается бедрами на гарнитур, ослепляет взглядом сверху вниз. — Я был бы рад взрослеть рядом с тобой. Ставит упаковку печенья на стол, сам возвращаясь к шкафчикам. Словно пытается занять чем-то руки. Достает размороженный кусок мяса, доску и нож. Разрезает кусок на маленькие кубики, складывая в белую миску. — Это котам, — Джисон не заметил у него дома животных. — Уличным, — потом немного тушуется, но произносит. — Домой взять нельзя. Аллергия. — У тебя? — Не совсем. Потом Минхо моет посуду, миску с нарезанным мясом отставляет в сторону, а сам снова, опираясь бедрами, разворачивается. Смотрит, словно вот-вот будет распят: — Прости меня, — Хан опускает глаза, когда слышит чужой голос. — Началось всё равно с меня. И это всё очень странно, — проводит рукой в воздухе, указывая на своего сегодняшнего гостя. — До сих пор не могу до конца в это поверить, хотя ты и правда будто настоящий, — Джисон обожает, когда Минхо говорит. Джисон отдал бы всё, чтобы слушать чужие мысли и размышления постоянно. — Я столько не успел сказать тебе. И мне так стыдно за всё, что я сделал, — Хан хочет возразить, но Ли мотает головой. — Нет, я был настоящим придурком раньше. Мне так жаль, что уже слишком поздно, — затем он как-то особенно тяжко чуть откидывает голову назад и прикрывает глаза. Сердце вдребезги. Прямо как черепом об асфальт. — Господи, Джисон, мне так жаль, — а потом поворачивается спиной. Закрывается. — Прощаю. Минхо не заметил, как Хан встал и аккуратно обнял его со спины, утыкаясь носом в шею. — Нет-нет, подожди. — Я прощаю тебя, — дышит горячо, обрывисто. — И я так сильно скучаю по тебе, — сжимает руками тело крепче, прижимается плотнее. — Я тоже ужасно скучал. — Нет, даже сейчас. Я скучаю даже сейчас, — ведь что этот вечер? Он подарит лишь мгновения, а жизни ему не вернуть. Как и Минхо не быть рядом. — Мне было сложно, я только сегодня узнал, что не ты меня столкнул. Прости. Я десять лет тебя ненавидел, — тут уже перебить хотел Ли, но ему не позволили. — Я желал тебе смерти, Минхо, думая, что это ты лишил меня жизни. Думал, что зря тебе доверял. Минхо разворачивается, Джисон руки не отпускает. Только прижимается теперь туловищем спереди. Будто между ними действительно ни миллиметра расстояния, будто между ними нет десяти лет разлуки. — Лучше бы ты и правда отказался от того свидания на крыше, — Ли утыкается своим лбом в чужой, тяжело дыша. Хан сегодня разрешает себе многое. — Всё в прошлом. Это уже не важно. И когда Джисон прислоняется своей щекой к чужой, притираясь, он прикрывает глаза и разрешает себе чувствовать. Минхо тоже жмется кожей, переплетая их пальцы, закрывает глаза следом, потому что так ярче прикосновения, позволяет себе глубоко дышать, приказывает не покрываться позорными мурашками от чужого дыхания в районе уха. Оболочка из стеснения, скрытности и времени лопается, когда Ли выдыхает, не отстраняясь: — Я очень сильно люблю тебя. И вот переплетение пальцев кажется снова привычным, а чужое дыхание невесомо родным. И исчезнет для него Хан Джисон уже через час, но этот вечер навсегда будет пахнуть зелёным чаем, печеньем с шоколадной крошкой и чем-то далеким, но всё ещё самым ценным. — Я тоже тебя люблю, Минхо. Вероятно, до сих пор. Чей-то кадык дергается, когда кто-то из них нервно сглатывает. Вероятно, оба. Минхо чуть отстраняется щеками, чтобы касаться уже носами. Чересчур интимно, чересчур болезненно правильно. Дыхание перемещается на чайные губы, а Хану снова хочется выть от беспомощности. Его план — полный провал. Как он оставит Минхо? Джисон зеркально закрывает глаза, чувствуя в темноте будто потоки связи и электричества, когда до чужих губ остались миллиметры. Хан хочет взвыть в который раз, когда говорит: — Не думаю, что нам стоит. Минхо не смущен. Он прямо смотрит в глаза, уверенно не опускает взгляд, честно тихо выдает: — Ты прав. Джисон возвращается за стол, допивая чай. Это просто неправильно сейчас. Только и всего. В других бы обстоятельствах, он бы даже не подумал отказаться прикоснуться к чужим губам. Минхо садится за стол напротив. — Глупо, но мне бы хотелось побыть с тобой ещё, — Джисон понимает, что это может звучать инфантильно и по-детски, но он разрешает себе чувствовать и говорить честно. С Минхо так. — Я не ухожу. — Но завтра ты меня уже не встретишь. Ли крутит в руках ниточку от чайного пакетика, признаваясь: — Я тоже, Хан. Тоже хочу побыть с тобой. Пусть ты и выглядишь точно также, как я тебя запомнил, но... А вот это уже серьезно. Такое надо пресечь на корню и Джисон пресечет. — Не смей. Умирать не смей. Суицидники не попадают к нам, они исчезают навсегда. Просто темнота, понимаешь? Поэтому ты будешь жить и наслаждаться всем, что тебя окружает, — сказал слишком быстро, чуть не упустил главное. — А меня ты отпустишь. Насовсем. Скажи, у тебя разве нет того, ради кого стоит жить? Дверь в коридоре громко хлопает, Джисон дёргается, Минхо разворачивается на голос. — Пап, а с кем ты разговариваешь? Маленький мальчик. С коридора к ним на кухну забежал маленький мальчик лет пяти в джинсовом комбинезоне, с плюшевой уткой в руках, с непонимающим лицом и с глазами точь-в-точь такими же, какими на Джисона смотрели совсем недавно. Минхо просто спрашивает у нового гостя: — Ты уже вернулся? Когда ты успел, я даже не услышал как вы зашли. И когда твоя мама научится закрывать двери, не хлопая? — Ли треплет ребенка по тёмным волосам, заглядывая в его лицо, спрашивая. — Мама привезла меня. Я сказал, что соскучился по тебе, а ещё пообещал ей научиться мыть за собой посуду. Она меня поцеловала, смотри, — мальчик указывает на свою щеку, где слегка виднеется розовый след от помады, чуть хмурясь. Минхо смеётся и стирает след с чужой щеки большим пальцем. — Зачем вторая кружка? Минхо теряется, когда ребенок указывает на уже пустую кружку, из которой пил Джисон. Сам Хан ничего не говорит, чтобы не путать и не напрягать сейчас Ли. Просто тихо сидит на том же месте, ничего не трогает и мягко улыбается. — А. Я по привычке хотел налить чай и для тебя. Извини, малыш, я слишком заработался. Мальчик встает на носочки, чтобы дотянуться до макушки отца, а затем треплет того по волосам на манер того, как он сам делал ему недавно. — Отдыхай больше, пап. Я кстати здорово погулял сегодня на горке. Джисон видит, как Ли хмурится. — Тебе нельзя носиться, Джиён. Это для тебя опасно, ты же помнишь. — Я не бегал. Просто катался, — Джиён перекатывается с носков на пятки, а затем говорит. — Мне не хочется чай, пап. Я пойду включу мультики, можно? Я закрою дверь, чтобы тебе не мешать. Минхо ему кивает с полуулыбкой, а затем мальчик уходит в комнату, прикрывая за собой дверь на кухню. — Это твой сын. Джисон не спрашивает, он понимает. На душе тепло. И от того, что Минхо, похоже, и правда отец, и от чувства, что самому Хану от этого только хорошо и спокойно, совсем не больно и не тревожно. — Да. Я встретил его маму спустя пять лет. Мы тогда здорово подружились, а потом здорово напились. И оно...само как-то. Потом общий язык между нами как-то пропал, но семью я хотел всегда. В любом случае, Джиён — наш общий сын, поэтому с Айрин мы будем общаться всегда. Но живёт он с ней, — Ли опускает голову, а потом поджимает губы, будто недоговаривает, и улыбается. — Ради него мне стоит жить, Джисон. Хан не заплачет. Вот точно нет. Может, только одну слезинку уронит на скатерть из-за искренней радости, не больше. Затем он берёт чужие кисти в свои и, заглядывая в лицо, укутывает почти шёпотом. — Я люблю тебя ещё больше. А потом встает мыть за собой кружку. Минхо мог бы обеспокоиться чужим, вроде как, уходом, но он тих. О чем-то долго думает, стучит пальцами по столу, смотрит в окно. Совсем темно. Успокаивается окончательно, выдыхает, как учил его психотерапевт, а затем поднимается и облокачивается рядом с Ханом на кухонный гарнитур боком. — Ты уходишь? Джисон не отвечает «да» или «нет». Он говорит: — Темнеет уже. День скоро закончится. Проходит несколько секунд. Кружка ставится на полотенце высыхать. — Я тебя прощаю, понял? Минхо часто кивает и напоследок прижимает тело к себе за плечи. Запоминает запах. Чувствует, что Джисон вдыхает — его тоже. — Не спи с открытой форточкой, пожалуйста. У тебя организм склонен к простудам. Ли шепчет куда-то в шею почти неслышно, но Джисон понимает всё. Давит комок в горле, прежде чем сказать. — Прощай. Хан Джисон снова исчезает из его жизни быстро и тихо.

***

Всё наконец-то вернулось на круги своя. Почти всё как обычно, только легче. Ненависть больше не наполняет душу и тело, любовь стоит в сердце приятным осадком и шлейфом. Прошла уже почти неделя со дня смерти, и Джисон в очередное утро заходит в офис, чтобы поздороваться с остальными. — Ты классно выглядишь, Хенджин. Новый цвет волос? — Я буквально побрился налысо, Хан. Ты издеваешься? Джисон коротко смеётся, потому что да, издевается, провожает взглядом их с Феликсом, пока тот разминает чужие мышцы на руках, и замечает чуть дальше других. — Вонен, ты уже занималась фотоплёнкой воспоминаний или снова скажешь «потом»? — Не душни, Джисон. Я прямо сейчас это и делаю, не суйся под руку. — Хан, а ты просил у Чана отчет по последним новостям? Говорят, нам скоро действительно пристроят парочку помещений. Будем как сыр в масле кататься, а я от вас, наконец-то, олухов, съеду, — Донхек смеётся и отвлекается от ноутбука, чтобы пустить слух. — Это слух. — А ты спроси у главного. Только не говори, что это я наплёл. В офисе снова кипит работа. Сан много разговаривает по телефону устанавливая геолокации тем, у кого намечается поход в город, Суджи разносит какие-то бумаги, Рюджин снова притворяется работающей, Жизель кричит на Хенджина, чтобы тот не отлеживался, а занялся пересмотром документов по невыплаченным долгам умерших. Феликс хихикает, а потом Собек запрягает работой и его. Телефон Джисона неожиданно звонит, на экране высвечивается фотография Чана. — Да? — Джисон, ты только без паники. — Ты пугаешь. — Просто выйди в холл, ладно? Джисон говорит «окей» и проходит пару коридоров, чтобы выйти туда, куда его отправили. В холле никого. Практически. Если только один единственный мужчина. Он был одет по-простому. На ногах обычная осенняя обувь на шнуровке и светло-голубые джинсы, сверху надета, кажется, серая толстовка. У него растрепались волосы от ветра с улицы, кисти рук краснели от него же, их хотелось согреть. И пусть эти руки обычно всегда согревали теплом, сейчас они будто нуждаются в этом сами. Хан доходит глазами до лица. Скульптурные черты, раскосые большие глаза, абсолютно умиротворенные, такие темные, что ещё чуть-чуть и страшно, прямые брови, слегка обветренные губы. Джисон смотрит мужчине в глаза, стараясь поверить в происходящее. — Ты... Хан срывается обратно в один из кабинетов офиса, с грохотом распахивая дверь. — Какого хуя Ли-блядский-Минхо делает у нас в офисе?! Все смотрели обеспокоенно, кто-то непонимающе и испуганно. Джисон грузными шагами возвращается в холл. Подходит совсем близко, зло смотрит, толкает в грудь. — Я тебе что сказал?! Что я тебе сказал! — ударяет ладонями снова. — Одна просьба всего была! Жить! — и снова. — Почему ты умер, почему?! Ли Минхо не злился в ответ. Снова укрывал спокойствием, делясь им с Ханом. Протягивает руку, чтобы аккуратно погладить по щеке. — Покончившие с жизнью не попадают к вам, так? Для них темнота. Оглушительное понимание. Тех, кто покончил с жизнью сам, действительно отправляют не сюда. В вечную темноту, может, но точно не к ним. Но Ли стоял прямо напротив и будто боялся в чем-то признаться. Весь пыл Джисона как-то мигом сдувается. — Так тебя кто-то... А как же Джиён? Ты его отец и... — Джиён болен. У него порок сердца. И врачи пожимают плечами, ведь очередь на орган немаленькая, а огромных денег просто нет, и у Айрин не хватает нервов и сил, и у Минхо этого не больше. Всё, что они могут — это ждать и беречь Джиёна от физических нагрузок. — И ты... — Отдал ему своё. Джисон не знает, что ощущать. Минхо здесь, но Минхо больно. Он всегда чувствовал с его стороны защиту и опору, но сейчас время становиться опорой самому. Чем помочь человеку, который лишился одного ради другого? Или, наоборот? Хан не хочет об этом думать и осуждать. Это выбор Минхо и решать было только ему. Всё, что он сейчас может это помочь во всем разобраться, угощать чаем и вафлями, целовать в место, где раньше стучало и быть рядом. — Хочешь, можешь обнять меня. Если хочешь. Я не буду тебя заставлять, если сейчас не время. Или если ты не хочешь. Минхо грустит глазами, но искренне улыбается. — Я хочу, — а потом обнимает крепко. Чувствует, как много сейчас в нём одном. Чувство несправедливости, долгожданности, неверия, обиды, страха, умиротворения, тоски. — Я же люблю вас двоих больше всего на свете. Получается, сейчас я убил двух зайцев одним выстрелом? — Минхо хмыкает, за что получает ощутимый толчок в бок. — Самая кошмарная шутка, которую я слышал, — но тоже мягко улыбается в чужую шею. Затем отстраняется. — Ты как вообще? — Мне нужно немного времени привыкнуть... Ко всему этому. Это тяжело. Но я тебя больше не оставлю, так и знай. Если ты не против. Я не буду тебя заставлять. Джисон разрешает себе чувствовать и сегодня. Улыбается хитро и с хитростью в интонации спрашивает: — Не против что? — Попробовать. Со мной. За окном, вроде как, рассветает. — Когда тебе станет легче, то обязательно. Я тоже тебя больше не оставлю. Но пока я просто побуду здесь, хорошо? — снова гладит по спине. — Хорошо. Чувство верности решений. Всё правильно. Минхо чувствует, как раны начинают постепенно затягиваться. Хорошо.