Мой дорогой

Кай знал, что у них изначально не было шансов. Переполненная пятничным вечером улица взрывается звуками машин и гулом голосов, но среди них он всегда слышит только один. Субин идёт с ним бок о бок и даже не подозревает, что такой знакомый Хюнин похоронил себя в плейлистах с забытыми Чхве песнями. У них не было шанса, когда они сбежали в разгар выпускного. Когда пьяные ехали на другой конец города, заполняя короткую дистанцию между телами разговорами — будущее тогда казалось освежающим весенним вихрем. Кай ещё не успел высветлить волосы, а Субин ещё не до конца потерял подростковую припухлость в щеках. Они виделись с интервалом в полгода (или год, слишком уж расплывчатые были графики) на протяжении трёх лет. И каждый раз Хюнин благодарил небеса за то, что ямочки на щеках не исчезают. Он смотрел на знакомую улыбку и выдыхал, словно эти моменты — возможность вынырнуть из глубокого омута, где Кай так и продолжает плавать; неуслышанный, брошенный и беспомощный. Каждый раз, когда кажется, что спасения нет — Чхве возвращается, и с ним возвращается жизнь; насыщенность красок в пейзаже, оттенки вкусов и запахов возрождаются на короткие несколько дней, им отведённые. — Вы уже решили, как назвать ребёнка? Они говорят катастрофически мало. А что можно сказать? У Субина душа мечется и бьётся о рейки грудной клетки. Но он немногословен. Сухие слова слишком скудны, когда речь идёт о долгих взглядах. — Мы пока не обсуждали это. Отводит взгляд, словно школьник, что пытается скрыть обман. В компании Кая всё становилось таким ненадёжным — крепкая семья и работа, стабильность и достаток становились чем-то... неправильным? Всё, что строилось годами, так быстро теряло свою ценность, когда речь шла о Кае. У Субина молодая жена, что выбирает коляски и распашонки, а Кай всё так же хранит в карманах вкладыши от яблочной жвачки, он хранит книги в пыльном шкафу и не меняет безвкусных цветных занавесок. Хюнин консервирует время: каждая записка, ещё со времён школы, фотографии в телефоне или их распечатанные экземпляры в прикроватном ящике, грязные брелки на ключах и песни, лирику которых Субин помнит наизусть, хотя если услышит, промолчит и сделает вид, что не имеет к ним отношения. Ранее зелёный дуб за окном стоит обезвоженный, уже давно мёртвый; Кай часто смотрит на него, когда выполняет скудные заказы, рисуя на планшете. Когда ты один, тебе не нужно много для того, чтобы прокормиться. Субин сидит на краю дивана и наблюдает за попытками друга убрать с кофейного столика залежи грязных тарелок и кружек с чайными разводами. Он взволнован от мысли, что перспектива жить в этих блеклых стенах не страшит его. Скорее наоборот. Делить вместе матрас, полный колких пружин, поспорить о том, кто будет мыть посуду, слушать, как поёт в душе Кай (Субин знал наверняка: эта привычка никогда не покинет его друга). Мысленная пощёчина. У них не было шансов. Даже когда Субин целовал костяшки пальцев и доказывал обратное, когда ранним летним утром Кай смотрел на раскрытые лопатки в свете пыльного окна. — Ты ведь останешься ночевать тут? Субин кивает, небрежно снимает пиджак. Между ними нет напряжения. Только тоска затягивает узлы на шее — они оба были бы рады умереть от неё. Просто кто-то может в этом признаться, а кто-то... А кто-то потирает нервно обручальное кольцо на пальце и многозначительно вздыхает. — Да, если ты не против. И Кай не против. Кай счастлив. И он примет все скудные подачки судьбы, что больше напоминают насмешки. Он никогда не разозлится и не упрекнёт. Как не упрекнул, когда не получил приглашения на свадьбу. Друзей его сорта не зовут на такие мероприятия... Их не знакомят с компаниями или семьёй. Такие «друзья» остаются в тени и считают песчинки, что оседают тонким слоем на воспоминаниях. — Ты знаешь, что нет. Он стелит себе на диване, а Субину предоставляет свою кровать — негласные критерии гостеприимного хозяина обязывают отдать гостю лучшее. Но разве Хюнину будет жалко места на кровати, когда он вложил своё сердце в эти изящные бледные руки и даже спустя годы не забирает обратно? — Я могу поспать на диване. Они упрямятся пару минут, как дети, что нашли забавную точку для соприкосновения в споре. — Если ты ляжешь на диване, то я лягу на полу. Подушка и одеяло летят на паркет, а Субин цокает недовольно, закатывает глаза в особенной для него манере, и Кай впитывает каждую деталь этого жеста. — Очень неуместная попытка жертвенности. Он беззлобно пожимает плечами, переходя к односпальной кровати. Каркас скрипит недовольно даже от мягкого приземления, а Хюнин самокритично шутит: — Оставь мне хотя бы это. Оба решили, что разговор продолжать не стоит. И они слишком быстро укладываются спать, разделяемые всего метром — эта ничтожная дистанция — небольшая плата за возможность хотя бы находиться в одной комнате. Им не нужны слова, чтобы выразить истинную природу чувств, что заставляют Субина возвращаться сюда с периодичностью. Все прикосновения остались далеко позади — до фатального момента, когда удобство и чувство «нормальности» победили то светлое, что теплилось в груди только рядом с Каем. Юноша ворочается на диване, слушая сопения и считая выдохи вместо овечек, что слышатся со стороны кровати. Хюнин знает, что это — последний раз, ведь рождение малыша оборвёт все нити между ними. И Кай не плачет. Вместо этого он сидит и пишет в темноте обрывки бессвязных мыслей в телефоне — звёзды и галактики будут взрываться, рождаться заново, а Хюнин законсервирует этот умиротворённый момент так старательно, что до самой смерти воспоминания о приоткрытых во сне губах будут свежи и не выцветут. Кай знал, что у них изначально не было шансов.