Фейг’ле

…была у милой коса честью-безгрешностью стали у милой глаза блудные с нежностью (с) Веня Д'Ркин - "Безнадёга"

***

⁃ Где ты был, Дани? Бецалель. Тает до тихого « - Лель» в знойной духоте чердака, опутанного солнечной паутиной в мелких пыльных искрах. Молочной сладостью оседает на саднящих губах. ⁃ Шойн… - пальцы путаются в волосах, притягивают, вновь окуная в странное, горячее и мокрое - новое. Веснушки пахнут одуванчиком и глицерином. Оружие рыжего тонкокожего Леля в упрямой и тщетной борьбе с «поцелуями солнца», щедро рассыпанными по склонным краснеть щекам - этот состав Дани сумеет приготовить хоть бы и с завязанными глазами. Отмеряя ингредиенты по запаху. Подбирая наощупь… Наощупь - липко и горячо под грубоватой тканью. Жалит августовское солнце, колет глаза, просовывая тонкие иглы сквозь неплотно подогнанные доски, и шершавый занозистый угол ящика чувствительно упирается в поясницу. Тесно и жарко на чужом чердаке. Под чужими неловкими руками - тесно и жарко в укоротившихся на исходе шестнадцатого лета брюках. Невыносимо чешется взмокшая шея под сбившимся воротником. ⁃ Дани, тайе’р… - грассирующее, щекотное возле зардевшегося уха, - Шойн… Шойн ви ди зибен вельт’н! «Прекрасный как семь миров…» Семь миров, сжавшиеся до одного - тесного, заваленного пыльным хламом. До скользких ладоней и мокрых губ - плывут и мерцают радужно перед глазами. ⁃ Лель… Близкий. Лучший. За одной конторкой в отцовской аптеке. На одной школьной скамье, одной указкой по пальцам за неуместное хихиканье над Соломоновой «Песнью». «…друг мой похож на серну или на молодого оленя…» Долговязый, весь из локтей и коленок. Щёки расцвечены пунцовыми пятнами. «…кудри его волнистые…» Жёсткая проволока, отблёскивающая расплавленной медью на солнце. «…чёрные, как ворон…» Пальцы сгребают отросшие пряди. Оттягивают больно назад. «…и ложе у нас - зелень…» Продавленный матрас щетинится соломой, царапая обнажённую кожу. «…нард и шафран, аир и кинамон…» «…мирра и алой…» Терпкий солоноватый пот. Пыль и смолистое, рассохшееся дерево. Прелые тряпки. Колкие сухие травинки лезут в приоткрытый рот. «…я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его…» Тяжёлое дыхание. Неловкая жаркая возня в мешанине конечностей, отражённая в зрачках равнодушных чердачных котов… ⁃ Где ты был, когда должен был - здесь? Летний закат раскидал кумачовые тряпки по узкой улице. Он путается в них ватными ногами, возвращаясь домой. Квартира над аптекой шуршит приглушёнными шагами и тревожными полу-шёпотами. Необычно людно и, при этом, непривычно, неестественно как-то тихо, будто платок накинут на рот дома, уже скривившийся было для горьких рыданий. Из коридора, оканчивающегося дверью её комнаты - две пары ореховых глаз, сухих и огромных. Младшие близняшки срослись в углу, двухголово уставясь на него, влетевшего сюда запыхавшись и застывшего теперь на полпути, оглушённого траурной суетой и сочувственным хлопаньем дверей. ⁃ Она звала тебя… ⁃ Где ты был? Тонкая книжка в чёрном переплёте, бывшая предлогом отлучиться из пропахшего прогорклым горем и резким нашатырём дома - «на минуту всего - обещал вернуть» - так и зажата подмышкой. « - Я быстро - одна нога здесь, другая там!» …Одна - на левом. Другая - на правом… «Шлимазл…» За неплотно прикрытой дверью, которую всё никак не хватает духу толкнуть - неподвижная жёлтая мумия в саване одеял. Опущен клюв заострившегося носа и хрупкая сухая «лапка» скрючена на груди. Красный последний кашель запёкся на синеющих губах. Хава… ⁃ Что же это делается? Птичка наша… - скорбно причитают откуда-то из-за плеча. «…фейгэле» Он дёргается от жалостливого голоса, как от затрещины. «Фейг’ле!» Отец горбится у изножья постели, запустив по обыкновению узловатые пальцы в ветхозаветную свою бороду. Его лицо повёрнуто к двери, но запавшие глаза под кустистыми бровями, кажется, смотрят сквозь. ⁃ Где ты был, Дани? В комнате тихо, если не считать еле слышного плача сердобольной мадам Блюхер и резкого тиканья настенных часов. ⁃ Сказавшись на минуту и исчезнув на два часа. Вернувшись с чердачной пылью на подошвах, с налипшей тут и там соломой под кое-как наброшенным пиджаком. Со сбившейся манжетой, не прячущей обычно так тщательно скрываемое причудливое родимое пятно на запястье: полукруг, под ним круг и крест. ⁃ С глазами, неуловимо и навсегда изменившимися. ⁃ В эти последние, страшные два часа, когда все были здесь, а она ждала тебя - где ты был? Губы отца плотно сомкнуты. Он молча отшатывается в сторону, когда Дани решается, наконец, сделать шаг к постели старшей сестры. А, может быть, просто двигается, освобождая место… *** ⁃ Где ты был? «…уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня…» Отблеск медицинской бритвенной стали в зеленоватых глазах. «…встретив тебя на улице, целовал бы тебя, и меня не осуждали бы…» Куда попадал: в скулу, в пшеничную бровь, в кончик носа и в наждачный подбородок. В маковую родинку у внешнего уголка левого глаза, подпрыгивающую всегда от улыбки. «…положи меня, как печать…» Лицом в гусиную подушку, заглушая рвущееся неудержимо из диафрагмы. Наступая на вибрирующее горло собственной «Песни». Обратившись весь в нерв и в звук, плавясь и сминаясь под сокрушительной нежностью и тоскуя о том, что ближе, чем теперь - уже невозможно. Себя самого, имя своё почти забывая, если бы не горячие руки, не низкое утробное урчание в сгиб шеи: ⁃ Хœрхэн, Дани… «…ибо крепка, как смерть…» Бледным утром, он собирает себя по частям. Начиная с ботинок - аккурат в центре комнаты один и один под столом в стеклянной крошке. «Как? Не важно…» Заковывается в привычный хрусткий лёд и в прохудившуюся броню перчаток и продранного плаща. Буднично скрипит крутыми ступенями. Она встречает его у подножия лестницы, в полукруглом и полутёмном холле. Чужеродная здесь, ритмично переступает с ноги на босую ногу, прищёлкивая пальцами в перстнях и плавно покачиваясь, будто бы даже теперь, в самом сердце Каменного Двора, у подножия Каинской Башни танцуя со священными травами. ⁃ Айан? Вы что здесь… ⁃ Хайа дээ, - тянет грудной мягкий голос с таинственной и волнующей восточной ноткой, - «Ойнон», а не знает. Твоя женщина, твоя хэтэй… Да ты ступай в Собор, погляди сам. «”Хэтэй”? Что за слово… Слышал краем уха - вроде бы, Артемий так к Оспине… Сестра? Но при чём тут?» Расписанные хной руки протягивают ему сложенную вчетверо записку. Под нечитаемым взглядом миндалевидных глаз он разворачивает листок, и округлый неровный почерк обрушивает на него движущуюся, звучащую и дышащую картинку, отпечатываясь на дне глаз и прокатываясь по нервам, словно живой и страшный паровоз Люмьер. Цветные витражи - причудливая смесь готики и модерна. Растрёпанные светлые локоны по узким плечам. Раскинутые в стороны руки, и край тонкого платья цепляется за перила, прежде чем треснуть, расходясь. Последний пролёт узкой лестницы, ведущей под самый сводчатый потолок. Последний короткий полёт. «Ева…» ⁃ Она звала тебя. Не нужно идти и смотреть, чтобы видеть - до боли чётко и знакомо до отчаяния… Она топорщится на полу осколками - не собрать. Острые кости наружу, распоров тонкий ситец. Острый нос, хрупкая «лапка» вывернута в сторону. Алое запекается на губах. Не нужно идти и слушать, чтобы услышать… Шаги, траурная суета вокруг. ⁃ На птицу как похожа… - сокрушённый шёпот из-за спины. «…фейгэле» ⁃ Где же ты был, когда должен был… «Хава…» Это было давно. До того, как догорели последние каштановые свечи на аллее, спускающейся, петляя, к морю. До того, как остриг виски и сжал в руке билет на «большую землю». До того, как епитимьёй заполнил свою жизнь запахом прогорклой больницы и безнадёжной борьбой. ⁃ Где ты был, Дани? ⁃ Захлёбываясь восторгом и жаром. Поверив, что можно, хоть на пару часов. Глоточек, кусочек, крупицу сладкого забвения - можно? ⁃ Что у тебя нет больше нежных и хрупких сестёр на размен? Это повторяется, без конца кружась и кусая себя за хвост. Что говорит Виктор Каин о времени? Резина? Пружина? Спираль? «Проклятье…» Пульсирует резкой бессмысленной болью висок. «Проклятый…» Мнётся бумага в деревенеющей руке. «Прóклятый…» Хрустит что-то внутри. Застывая. Кристаллизуясь. ⁃ Фейг’ле!

***