Исповедь

Зимний дворец. Библиотека. Поздний вечер. Сквозь высокие окна лился лунный свет, превращая паркет в серебристое зеркало. Император, склонившись над картой военных действий, вдруг замер, почувствовав на себе тяжёлый взгляд. У дверей, прислонившись к косяку, стоял Бенкендорф. Его мундир был безупречен, но в глазах — та самая опасная глубина, что заставляла Николая сжимать перо чуть крепче. — Ваше величество засиделись, — голос прозвучал тихо, но отчётливо, будто удар клинка по бархатной подушке. — Фрейлина Орлова тревожилась о вашем здоровье. Николай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Орлова. Та самая, что сегодня утром с таким жаром что-то шептала ему на ухо во время парада. — Фрейлины не входят в круг твоих обязанностей, граф, — отрезал он, нарочито медленно сворачивая карту. Бенкендорф сделал несколько шагов вперёд. Его сапоги отдавались глухим стуком в тишине библиотеки. — Но вы — входите. Они замерли в шаге друг от друга. Николай чувствовал запах его одеколона — холодный, как зимний ветер, и вдруг осознал, что отступил на полшага. Он заставил его отступить. — Ты забываешься, — попытался вернуть контроль император, но голос дрогнул. Внезапно Бенкендорф закрыл расстояние между ними. Его пальцы легли на руку Николая — нежно, почти почтительно, но с такой силой, что кость затрещала. — Нет. Я напоминаю вам, кто здесь настоящий защитник. Он прижал губы к его пальцам — не поцелуй, а скорее метка. Зубы коснулись кожи, заставив Николая вздрогнуть. — Что ты... — Молчите. Бенкендорф отвёл его к большому дубовому столу, уставленному фолиантами. Одним движением он очистил пространство — книги с грохотом полетели на пол. — Ты с ума сошёл! — попытался возмутиться Николай, но уже чувствовал, как кровь стучит в висках. Бенкендорф прижал его к столу, своим телом ограничивая движение. Его руки скользнули под мундир, разрывая тонкую ткань рубашки. — Вы позволили ей прикоснуться к вам, — он впился губами в шею императора, оставляя тёмный след. — Здесь. Николай попытался вырваться, но его руки были зажаты. Вместо гнева он почувствовал неожиданную слабость. — Она всего лишь... — Молчите, — повторил Бенкендорф, и на этот раз в его голосе была не только власть, но и нечто неуловимо нежное. Он замедлил движения, его пальцы теперь не рвали, а расстёгивали, не захватывали, а исследовали. Он целовал его не в наказание, а как будто заново открывая — каждый изгиб, каждую родинку, каждый шрам. — Я ненавижу, когда ты смотришь на них, — прошептал он вдруг, прижимаясь лбом к его груди. Это была не ярость. Это была исповедь. Николай ослабил хватку, позволил рукам обвить его шею. — Дурак... Я смотрю только на тебя. Их следующее соединение было уже иным — не борьбой, а танцем, где Бенкендорф вёл с уверенностью, а Николай с удивлением обнаружил, что хочет подчиниться. __________________________ На рассвете они лежали на разбросанных плащах, и Бенкендорф медленно застёгивал мундир на императоре, его пальцы касались кожи с непривычной нежностью. — Теперь вы опоздаете на совет, — сказал Николай, не пытаясь скрыть улыбку. — Мы опоздаем, — поправил Бенкендорф, поправляя орден на его груди. И в этот момент они оба знали — баланс власти между ними изменился навсегда.