Исповедь

Кабинет шефа жандармов. Глубокая ночь. Свеча догорала, оплывая воском по бронзовому подсвечнику. Николай стоял у окна, спиной к комнате, пальцы судорожно сжимали подоконник. За его спиной раздался тихий звук падающей ткани – мундир Бенкендорфа лег на кресло с едва слышным шорохом. — Ты все еще сердит, — голос Бенкендорфа прозвучал непривычно мягко. Николай резко обернулся. В темноте его глаза казались почти черными. — Ты осмелился усомниться... Горячие пальцы закрыли его губы. — Заткнись. Их первый поцелуй был битвой – зубы, язык, ярость. Николай вцепился в волосы Бенкендорфа, откидывая его голову назад, обнажая шею. — Ты мой, — рычал он, впиваясь губами в пульсирующую вену. Но постепенно гнев переплавлялся в нечто иное. Николай замедлил движения, его губы стали мягче, почти нежными. — Идиот, — прошептал он, целуя уголок дрогнувших губ. — Ваш, — поправил Бенкендорф, срывая с императора галстук. Они рухнули на диван, сплетаясь, как два клинка после поединка. Николай сдирал с него рубашку, пуговицы рассыпались по полу с легким звоном. — Ты... — он прикусил его ключицу, — не имеешь права... — Что? — Бенкендорф выгнулся, когда пальцы императора скользнули вниз по животу. — Сомневаться. __________________________ Позже, когда первый пыл утих, они лежали в постели, и Николай медленно проводил пальцами по его груди, отмечая каждый шрам. — Он просто шпион, — сказал он неожиданно. Бенкендорф прикрыл глаза: — Я знаю. — Ты не должен был знать. — Но я знал. Николай резко перевернул его на живот: — Ты слишком много знаешь, граф. И лишь под утро, когда первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, Николай прижался губами к его плечу, вдыхая запах кожи, смешанный с потом и лавандой. — Ты... — голос Бенкендорфа сорвался, когда пальцы императора вновь скользнули между его бедер. — Молчи. Они опоздали на утренний развод. Никто не посмел сделать замечание.