Наслаждение

      Не закрытые вплотную шторы напоминают о себе ранним утром, когда солнце начинает тоненькими лучиками ползти по крышам зданий и добирается до окон Зимнего дворца, непременно падая на белоснежные простыни царского ложе. Они мягко отражают свечение, под которым аккуратно блестит золото императорской спальни. В столь блаженной атмосфере даже валяющиеся на полу мужские вещи будто бы имеют там своё место и вместе с тем – особую исключительность, а не просто являются хаотично разбросанными уликами вечерней страсти. Их, безусловно, следует собрать и спрятать, пока не настанет час пробуждения императора и камердинер не зайдёт в комнату, подавая завтрак, однако сам государь об этом мало беспокоится.       Николай Павлович всё ещё пребывает в грёзах, что показывают ему картины прошлой ночи, и нежится на воздушной подушке, сжимая её одной рукой. Но умиротворение рушится, стоит солнечным лучам дотронуться до лица и упасть на веки, начиная их прожигать. Император морщится и перекатывается на другой бок, не забывая натянуть одеяло до макушки, чтобы точно защитить себя от дальнейших атак светила. И когда пуховая ткань покрывает его верхнюю часть тела, то оголяются ноги, попадающие под слабое дуновение осеннего ветра. Николай подтягивает их к торсу, сворачиваясь, как котик в клубок, и уже готов вернуться в свои сны, но очередное сильное стискивание одеяла открывает спину. В миг холодок нагло проходится по ней, залезая под чёрную рубашку, что государь надел ночью, проснувшись от дрожания плеч.       Наполняющийся раздражением Романов шумно выдыхает, резко переворачиваясь на спину, и отбрасывает одеяло, уже совершенно не заботясь о том, как оно укрывает его тело, которое точно продрогнет в ближайшие минуты. Негодующий взгляд устремлён в потолок и постепенно пропитывается горьким осознанием того, что сладость сновидений упущена и возвращение в суровую реальность неизбежно. Успокаивает государя лишь тихое сопение с правой стороны, и он поворачивает к нему голову.       Рядом, уткнувшись лицом в подушки, спит Александр, которого определённо не воззвали к пробуждению резкие движения Николая. Выглядит он непозволительно мило, и это не может не тронуть императора, который впервые видит генерала таким спокойным и безмятежным. Волосы его непривычно растрёпаны, а тело лишь наполовину спрятано под одеялом, что позволяет Романову насладиться видом открытой бледной спины.       Генерал прекрасен, словно произведение искусства, и Николай протягивает правую руку к его лицу. Он невесомо касается скулы, проходится по ней костяшкой указательного пальца и приглаживает волосы у виска, поправляя некоторые пряди за ухо. Чтобы дозволить себе большее, император принимает более удобное положение, повернувшись на бок и подложив под голову руку, и теперь уже другой нежно почёсывает спину Александра, цепляясь короткими ногтями за позвонки и плавно обводя подушечками пальцев лопатки. Он пропадает в мыслях о графе и засматривается на собственные лёгкие движения, что не замечает, как за ним начинают подглядывать тёмно-карие глаза, точнее, только один.       – Тебе идёт моя рубашка, – Бенкендорф обращает на себя внимание после нескольких минут любования Романовым, которого, помимо его вещицы, украшают ещё и следы его поцелуев, рассыпанных от шеи до груди.       Николай вздрагивает. Рука останавливается около шеи, а взгляд падает на Александра, чья довольная улыбка может посоревноваться с солнцем в сиянии и несомненно выиграть, поскольку проявление столь радостных эмоций у Бенкендорфа – крайне редкое, но сражающее наповал событие.       Разглядывая любовника, император невольно вспоминает, как вчера слушал его отчёт о проделанной работе, что был сдержанно прочитан бесстрастным голосом, и как позволял себе пару раз отвлечься на внешний вид подчинённого, утыкаясь глазами в мундир и представляя нагое тело под ним. Николай усмехается. Как же ему до изнеможения приятно лицезреть сегодня абсолютно противоположную картину.       – Мне идёшь ты, – шепчет он в ответ, щурясь и хихикая, когда ловит на себе не менее лукавый взгляд Александра.       Государь проводит пальцами по шее и запускает их в волосы, нежно сжимая и оттягивая вниз, к подушке, заставляя генерала извернуть голову до напряжения мышц, и Бенкендорф аккуратно переворачивается на спину, расслабляясь, и в миг хватает царя за плечи, притягивая к себе и прижимаясь своими губами к его.       Целует он лениво, смакуя каждую тонкую искусанную линию, проводя по ним языком, который вскоре осторожно проникает в рот и сплетается с другим. Пальцы Александра дарят тепло шее и ключицам, спускаются на грудь и уходят за спину, и теперь Романов прикован к нему, а он – им к постели. Перина под ними будто становится мягче, всё глубже погружая в себя и обнимая сцепившиеся тела. Несмотря на недостаток кислорода в лёгких, поцелуи почти не разрываются, отчего стоны, что могли бы сорваться с губ, превращаются в мычание. Прикосновения становятся напористее и грубее, а волосы, натяжение которых, кажется, доходит до предела, уже готовы вырваться с корнями. Трение податливых тел изгоняет разум и впускает чувства, что захлёбывают волной и заставляют утопать в любовной ласке мужчин, которые, ощущая естественное возбуждение друг друга, действительно сходят с ума.       Член генерала легко скользит по императорской коже и так источает влагой, что мысль провести всю жизнь у раздвинутых ног Бенкендорфа упорно заседает в голове Романова, возбуждая до дрожи каждой клеточки тела.       Не в силах сдерживать страстные желания Николай отстраняется от графа, приподнимаясь на ладонях, не разрывая зрительного контакта, и рвано дышит в его уста:       – Александр Христофорович, je crois que je vous ai promis quelque chose hier…        Бенкендорф не видит всего лица государя, поскольку тот уже оставляет новую печать о собственной принадлежности на шее, но будто бы чувствует тень хитрой ухмылки на покрытой мурашками коже и хрипло произносит:       – Николай Павлович, я …       Он не успевает закончить фразу, как соблазнительный шёпот государя уже опаляет дыханием его ухо:       – S'il vous plaît, Саш, я хочу, чтобы у тебя было полноценное доброе утро, – и он облизывает мочку, прикусывая и чуть оттягивая вниз.       – А оно разве не такое? – генерал шумно выдыхает и, сжимая крепче волосы на затылке, поднимает голову императора так, чтобы лишить его возможности прикасаться к слабому месту и, в случае чего, заткнуть государя поцелуем.       Однако Николай тоже знает способы убеждения упрямого Бенкендорфа и накрывает ладонью его возбуждённую плоть, совершая одно тянущее поступательное движение, с упоением наблюдая, как у графа темнеют глаза и поджимаются губы.       – Возвращаемся ко вчерашнему диалогу про лишнее или молча подчиняемся приказам Его Величества?       – Ну-у, – Бенкендорф осознаёт, что попал в ловушку без выбора. Оба варианта приведут его к одному исходу, вопрос только в методах достижения цели, и потому по-издевательски отвечает: – Если молча, то можно и второе.       – Arrête, Sasha! – император слегла ударяет его по щеке. – Молча – это без твоих пререканий и передразниваний. Стонать обязательно. Tu m'as compris?       – Ох, Ваше Императорское Величество, – наигранно, с небольшим придыханием протягивает Бенкендорф, – ваш рот занят совершенно не тем.       В очередной раз возмущаясь дерзостью генерала, император заносит ладонь для пощёчины, замахивается и резко приближает к лицу, но так и не наносит удар. Он поглаживает щёку и, опуская пальцы к подбородку, сдавливает его. Под сильным нажимом рот Александра приоткрывается, куда в мгновение нагло проникает большой палец властителя, упираясь в язык, который тут же обводит его, позволяя толкнуться дальше, к задним зубам. Граф смыкает губы на пальце и начинает медленно его посасывать, глядя в янтарные глаза.       Император замирает. От происходящей картины перехватывает не только дух, но и всё тело, по которому кровь разгоняется до сумасшествия, приливая к определённому месту. Подчиняющийся Александр выглядит слишком возбуждающе: весь красный, еле дышит, но при этом продолжающий ласки языком. Романов признаётся себе: он бы съел Бенкендорфа. Сразу. Целиком. Без остатка. Государь и его верный страж – они должны слиться воедино. И если бы можно было приковать к себе графа навеки, он, не раздумывая, это бы сделал.       От этих голодных мыслей Николая спасает сильно пульсирующий член, что взывает к себе и так и манит задушить себя в тисках. Рука непроизвольно отстраняется от лица и тянется к возбуждённой плоти, и когда достаёт до неё, то с губ срывается стон. И точно такой же слышится от графа, который опьяняется действиями императора и жадно глотает воздух, когда тот начинает себя ласкать.       Романов делает это быстро, исступленно взирая на Бенкендорфа и утопая в его тёмных глазах, и хлюпающие звуки чуть ли не сразу смешиваются с его слабыми стонами. Времени и правда у них в обрез, нужно торопиться, иначе любовник останется без личной порции царских нежностей. Николай прикрывает глаза, вспоминая, какими усилиями ему досталось обнажённое тело, на которое он желает излиться как можно скорее, и молит об этом. И вдруг чувствует, как его груди касается шёлк, придавливаемый сильными ладонями.       Александр сминает полы рубашки и натирает тонкой тканью соски Николая. Необыкновенность ощущений выбивает более отчётливые сладкие звуки из государя, и Бенкендорф тихо постанывает им в такт, что становится последней каплей до излияния горячей белой жидкости на его живот. Он проводит по нему двумя пальцами, цепляя её, и облизывает их, специально пачкая уголок губ, куда спустя секунду падает лёгкий поцелуй императора. Граф норовит что-то сказать своему государю, притянуть его к себе, но ощущает отсутствие тепла почти на всём теле.       Не дав себе отдышаться, Николай располагается у бёдер Александра и, аккуратно беря в руку его член, сразу охватывает головку губами, на что слышит протяжный стон. Бенкендорф, явно не ожидавший такого, откидывает голову на подушки, прикрывая глаза и отдавая себя моменту. Романову льстит подобная реакция, что он видит уже второй раз, а потому охотнее продолжает погружать в рот орган.       Император уже увереннее его ласкает, но всё равно пока берёт лишь половину от всей длины, поэтому помогает рукой. Ох, хотел бы он хоть раз увидеть того, кто может взять член такой длины в рот сразу, без подготовки. Нет, не так. Он хотел бы стать тем, кто может так сделать.       И Бенкендорф помогает, надавливая рукой на голову и запрещая поднимать её выше положенного. Николай берёт больше, чем может пока себе позволить, и на его глазах блестят слёзы, а ближе к завершению они вообще льются рекой, поскольку Александр, теряя всякое терпение, толкает бёдра вверх, сильнее вгоняя член в горячую полостью, и изливается в неё.       Приподнимаясь на локтях, генерал видит, как государь с удовольствием проглатывает его семя, оставляя капельки на губах, и тянет его к себе, слизывая остатки. Романов вновь падает на Бенкендорфа, ставя руки по обе стороны от головы и обнимая ногой тело, водит кончиком носа по лицу и целует щёки.       – Как вам такое доброе утро, Александр Христофорович? – с трепетом произносит государь, не останавливаясь в своих ласках.       – Было бы прекрасным, если бы вы, Николай Павлович, не испортили мою рубашку.       Император резко отстраняется, удивлённо смотря на графа и с ужасом вспоминая, что не вытер его живот, на котором сейчас лежит. Под тихий смех генерала он аккуратно слезает с него в сторону, ложась на бок, и осматривает чёрную ткань, которая по низу украшена красивыми белыми мазками.       – Я хотел оставить её себе, – обречённо вздыхая, скулит Николай.       – Да полно вам, – улыбается Бенкендорф и кладёт руку на всё ещё румяную щёку. – Она же у меня не единственная, завтра надену другую. Возьмёте её.       – И вас?       – И меня.       И их губы вновь встречаются в нежном поцелуе.