Ви, принимай таблетки.

      После того ночного разговора прежний Джонни вернулся — тот самый, что закуривает, чтобы скрыть улыбку, и швыряет «иди нахуй» как «доброе утро». Неловкость испарилась, будто её и не было. Осталась только знакомая колкость в воздухе — как перегар после хорошей вечеринки. Слава яйцам. Только одно по-настоящему новое: по утрам кожа на шее и руках гудит лёгкой вибрацией — будто на ней играли, как на расстроенной гитаре. Следы. Его следы. На более интимных местах — пока нет, и я не знаю, разочарован я или нет. Решил, что это его кривой способ тренировки «не калечить меня насмерть». Ну хуй с ним. И ещё — в моей башке наконец-то тихо. Не знаю, заткнулся ли он сам или эти ебучие таблетки наконец подействовали, но его голос в голове смолк. И теперь я ловлю себя на том, что... скучаю по этому говнюку? Блять. Входящий вызов: Панам Палмер. — Эй, жучара! Только попробуй сказать, что забыл про мой др — закопаю без церемоний, — Панам начала с разбега, с той самой шуточной агрессией, что заменяет ей «привет». Почти как с Джонни, блять. Только у него это звучит токсичнее. И... сексуальнее. Чёрт. — Так у тебя же через месяц ещё? — голова закружилась так, что аж в глазах потемнело. Очередной сбой чипа. Ахуеть, как знакомо. Закинулся таблетками, пока не вырубило в свинцовый сон. — Вечером жду. Подарок можешь не нести — присутствия твоей жопы на моём диване хватит. — Ладно, скоро буду. Только не начинай снова, — сбросил вызов. Подарок для Панам уже ждал в гараже — новенький мотик, спизженный на днях у корпов. Память на даты — говно, но я хоть запоминаю, кто какую железяку любит. Сходил в душ, надел последнюю чистую футболку — блять, стирку бы давно сделать — и рванул в Альдекальдо. – Ты будто трахаться собрался, – Джонни облокотился на мотоцикл, закуривая. Его поза кричала о напускном безразличии, но я видел, как напряжены его плечи. – Завидуешь? – я не сдержал улыбки, когда Сильверхенд показал средний палец, и ответил ему тем же, – А вообще я на днюху еду. К друзьям. – Было бы чему завидовать. Разве что количеству твоих мозговых клеток, которые ты там успешно прожжешь. Дешевым бухлом. Он исчез. Я сел на мотик, но руль дрожал в руках сильнее обычного. Чёрт, а ведь я действительно нервничал. Лагерь Альдекальдо встретил меня огнём, музыкой и хлопком по спине такой силы, что я кашлянул. — Опоздал, мудак! — Панам впилась в меня объятием, от которого захрустели рёбра, — На старте уже три шота ушли! Её друзья — свои в доску ребята, но после тишины в собственной голове их гвалт бил по ушам. Я улыбался, кивал, а сам ловил себя на мысли — где он? Неужели сдержался? Оказалось — нет. Первый тост, третья бутылка какой-то пародии на текилу, общий хохот. И вдруг почувствовал — ледяное дуновение за спиной. Не ветер. Присутствие. — Весело? — его стальной голос прозвучал прямо у уха, беззвучный для остальных. Я не повернулся. — Убирайся. — А что? Мешаю? — его пальцы неосязаемо, но отчётливо провели по моей шее. — Продолжай веселиться. Я просто понаблюдаю. Ну пиздец, игра началась сама собой. «Правда или действие» — классика пьяных вечеринок. Когда очередь дошла до меня, я уже знал, что сделаю. — Правда, — хрипло сказал я. Панам засияла, будто заранее придумала вопрос. — Отлично! Самый незабываемый секс в твоей жизни. Только технические детали, без лирики! Воздух сгустился. Холод за спиной стал плотным, почти твёрдым. — Ладно, — я сделал глоток из бутылки, глядя в пустое пространство рядом с ней. — Был один тип... Музыкант. С комплексом Бога. "Не смей". Голос в голове был тихим и идеально ровным. От этого стало ещё страшнее. Сильверхенд сел на свободное место передо мной, и хоть он не снял свои очки, я чувствовал, что он следит за мной. – С ним было... интенсивно. Чёрт, аж вспоминать жарко. Тот еще мудила, но он мог свести меня с ума одним прикосновением. И у него были такие... пронзительные глаза. Боже, до сих пор иногда его..... Я сделал паузу, чтобы посмотреть на Джонни. Он неподвижно сидел в тени, скрестив руки, но его голограмма мерцала, как плохая связь. — А еще у него были длинные волосы. Я обожал, когда они касались моей груди, когда он... — ВИ! — голос Джонни прорвался сквозь общий гам, низкий и звенящий, как обнажённый провод. Звуки и шумы тусовки отошли на второй план. Будто все вокруг испарились. — Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас же. Наедине. – Я не могу сейчас уйти. – Ах не можешь, блять? – Я почувствовал ярость, но не свою. Его, будто волну, накрывающую с головой. Мир вокруг взорвался. Точнее, взорвалась лампочка в фонаре над нами, а за ней последовательно, как костяшки домино, погас свет во всем лагере. Из колонки на полной громкости вырвался мой же голос, орущий старый припев Самурая. – Нравится шоу? Могу и твой кардиостимулятор перезагрузить. Повтори, что "не можешь уйти", блять, – его голос был лезвием. Холодным, ровным. Он не просил, он выжигал ультиматум прямо в нейронах. – Блять, это еще что за хуйня!? – Панам подскочила с места. Все смотрели на меня с откровенным страхом. Я стоял в центре этого пиздеца, понимая, что это он. Он устроил это через меня. Используя мое тело, как ретранслятор. – Я..... Я проверю генератор. Возможно, импланты шалят, – пробормотал я и попятился прочь, чувствуя на себе десятки глаз. Надо поговорить с Джонни, пока этот еблан не превратил остатки вечеринки в хоррор и не взорвал весь город к хуям. Отойдя за угол гаража, я обернулся. – Что это было, блять!? Ты устроил ебучий цирк на глазах у моих друзей. Доволен? – я прислонился спиной к ржавой стене и скрестил руки. Джонни встал. Вплотную ко мне. Слишком близко. Его голограмма не мерцала. Она пылала холодным огнем, грозя испепелить и себя, и наши хрупкие отношения. – Ты думал, что это игра? – прошипел музыкант, – Ты думал, я буду сидеть и слушать, как ты ноешь о каком-то уебке, который.... Блять. Он замолчал. Его рука дернулась, и вдруг припечаталась к моей груди. Впервые она не прошла насквозь, не оставляла помехи. Она давила, вжалась в плоть, как настоящая. Как раскаленное клеймо, ледяное внутри. – ....который просто был первым? – он закончил, и в его голосе впервые зазвучала не ярость. Нечто сломленное, почти потерянное. – Я для тебя что, Ви? Очередной пункт в твоем списке? И тут я понял. Это не ревность. Это паника живого человека, запертого в призраке. Он боялся, что был не уникальным. Что все между нами – просто шаблон, который я уже проходил. – Ты – долбанный идиот. Ты единственный пункт в моём ебучем списке, придурок, — я впился пальцами в его запястье, не давая ему исчезнуть. — Единственный, кого я хотел лет с 16, глядя на тот потертый постер. Единственный, кому разрешил залезть в свою чертову башку. И... вот это вот все, что сейчас происходит. Доволен? Ты не "очередной". Я замолчал, поняв, что сказал слишком много. Черт. Черт. ЧЕРТ. Джонни медленно выдернул запястье. Его голограмма снова заискрилась знакомой ядовитой усмешкой. –О, я более чем доволен. Наконец-то признался, фанатик. Значит, все эти годы ты просто мечтал, чтобы твой кумир трахнул тебя в задницу? – В задницу? Слишком банально для тебя, – парировал я, чувствуя, как жар отступает, сменяясь привычным желанием заткнуть его. – Не переживай, еще успеем поэкспериментировать, – он сделал шаг назад, его образ снова стал четким и надменным. – Раз уж я твой "единственный пункт". Не ожидал от тебя такой... одержимости, малыш. Даже для меня это слегка жутковато. – Заткнись, Сильверхенд. –О, нет, теперь я этого не позволю. Мне слишком нравится этот новый поворот. Думаю, я буду постоянно об этом напоминать. Каждый раз, когда ты будешь вести себя как придурок. Он исчез. Но в воздухе повисло обещание — не сентиментальное, а полное предвкушения будущих стычек. И черт возьми, мне уже не терпелось. Я так и стоял, прислонившись к ржавому гаражу, пока адреналин не сменился дрожью в коленях. В ушах все еще стоял оглушительный звон — отголосок его голоса, ворвавшегося в мою голову, как ураган. «Единственный пункт в моём ебучем списке». Черт. Я сказал это. Вслух. Руки тряслись так, что за руль садиться было бы самоубийством. Вызвал Деламейна. Пока ждал, прислонился лбом к холодному стеклу такси. И тут до меня дошло. Он не просто взбесился. Он взорвал лагерь. Из-за пары фраз о каком-то мифическом "музыканте". Его ярость была настолько чудовищно неадекватной, что это могло означать только одно — его это задело. Сильно. А его ответ... "Наконец-то признался, фанатик". Не отвращение. Не насмешка. Он принял это как вызов. — Место назначения достигнуто, — проскрипел голос Деламейна. Я вышел на пустынную улицу у своего дома. Воздух был холодным и чистым. В груди, которую всего полчаса назад сжимала стальная хватка, теперь было странное, непривычное спокойствие. Вот же сука. Мы оба — ебанутые. Он — из-за ревности. Я — потому что, узнав это, чувствовал себя не в ужасе, а чертовски живо. Завтра он снова появится. С сигаретой и ухмылкой. Игра продолжится. Но правила изменились навсегда.

***

Утро началось с дикого похмелья. Первым делом — синтокофе. Только эта химическая бодяга могла пробить сегодняшний свинцовый туман в башке. Насыпал в кружку порошковую смесь, засыпал сахаром с верхом — и присел, ожидая, пока чайник выдаст хоть каплю кипятка. — Пиздец. Нормальные мужики пьют виски, текилу, ну на крайняк — кофе без сахара, — Джонни растянулся на столе лицом ко мне, согнув ногу и подпирая голову ладонью. — У меня заказ сегодня, а не репетиция "Самураев", — пробормотал я, голова ещё отказывалась работать на полную. — И что? От настоящего кофе жопа не слипнется. А эту приторную хуйню только педики да дети жрут. — За мою жопу так переживаешь? Трогательно, — Джонни приспустил очки, и я увидел закатанные зрачки. — Ты эту дрянь вообще пробовал? На вкус — металл, разведённый в болотной воде. Без сахара не вывезешь. От натурального хоть не блевалось, я пару раз пробовал... но сейчас он стоит пиздец как дорого. Залил кипятком, размешал эту коричневую жижу. Первый глоток – та же хуета, что и всегда. Но хоть в висках прояснилось. – Ахуеть, – флегматично протянул Джонни, – Значит, хоть что-то натуральное тебе по душе. – Вот видишь, и такое бывает. А еще мужчины натуральные мне нравятся, представляешь? Дерзкие, уверенные в себе. Харизматичные, – осадок на дне кружки напоминал графит. Не только внешне, но и по вкусу. Воздух застыл. На мгновение. Затем голограмма Джонни резко сместилась, и он оказался в сантиметре от моего лица, его образ издал тихий шипящий звук — будто перегруженный усилитель. — О, — он медленно снял очки, и его взгляд был абсолютно чистым, без намека на насмешку. — Это что, заявка на модернизацию твоего "списка"? — Он провел пальцем по ободу моей кружки, и статика заставила остатки синтокофе пузыриться. — Только учти... — его голос упал до опасного шепота, — ...натуральное — не значит безвредное. Некоторые сорта вызывают привыкание. Он откинулся назад, и его ухмылка вернулась, но теперь в ней было что-то новое — вызов, принятый и одобренный. —Ладно, герой. Раз уж твой вкус наконец-то развился до разумных пределов... Не задерживайся на том заказе. У меня есть пара идей для твоего... дальнейшего образования. Он исчез. А я остался сидеть с кружкой бурлящей жижи и с одним четким пониманием: наша игра только что перешла на совершенно новый уровень. И мне, блять, начало это нравиться.

***

Вернувшись после заказа, я понял, что сил ни на что нет, но спать ложиться еще рано. Тело гудело, как ЛЭП после дождя. – Ты смотрел «Заводной апельсин»? – Сильверхенд разлёгся на диване перед телеком, заняв всё пространство, будто живой. – Это фильм такой или что? – По взгляду Джонни, полному немого презрения, я понял, что задал вопрос уровня «земля круглая?». Да и похуй. – Ясно, – он с театральным вздохом щёлкнул, и экран ожил. – Садись, школотрон. Сейчас познакомлю тебя с классикой. Небось и «Бойцовский клуб» не смотрел. – Именно. Не люблю такое старое кино, там же качество – полный пиздец. – Ладно, завтра фильм выбираешь ты. И если это будет какая-то бессмысленная хуета в красивой обёртке... – он повернулся ко мне, и его ухмылка была красноречивее любых слов. – Ладно, включай свой апельсин. Смотреть фильм с Джонни оказалось на удивление... комфортно. Он почти не мешал – не издал ни звука, хотя я мысленно готовился к его сарказму в каждом кадре. Меня отвлекало другое: мы одни. Сидим на одном диване, слишком близко. Смотрим кино. Почти как на свидании. Но «Заводной апельсин» – это не история про парня на экране. Это про того, кто сидит рядом. Я ловил себя на том, что думаю о его прошлом. О его смерти. О том, в каком аду он существует сейчас. Не представляю, каково это – быть разобранным на части и собранным заново по чужой указке. – Ну что, глаза не вытекли от такого старья? – его голос вернул меня в реальность. Фильм кончился. – Нет. Ты же не просто так мне его включил, да? Он... заставляет задуматься. – Эта история – о том, как система ломает тебя, пока ты не начнешь любить то, что она тебе скармливает, – Джонни не смотрел на меня, уставившись в погасший экран. Его голос был плоским, без единой нотки игры. – Они сделали с ним то же, что "Арасака" сделала со мной. Стёрли. И собрали заново – так, как было удобно им. Он исчез. Не с саркастичным посылом, не с подколом. Просто растворился, оставив после себя густую, тяжелую тишину и горькое понимание: только что он показал мне не фильм. Он показал мне свою самую старую, самую незаживающую рану. Я подошел к проектору и достал диск с "Бегущим по лезвию". – Завтра в это же время. Если, конечно, у тебя нет более важных дел. Вроде наблюдения за тем, как я сплю. Джонни медленно материализовался прямо перед диском, перекрывая его своим силуэтом. Голограмма колебалась, будто от жара. – О, я еще не начал тебя по-настоящему учить смотреть кино, малыш. Приготовься — завтра я в пух и прах разнесу твой примитивный анализ. Он исчез. Не с саркастичным посылом, а с обещанием. А я остался с осязаемым предвкушением завтрашнего дня. И парой лишних ударов сердца, которые явно бились не в такт уличному гудку. Проснулся, выполнил заказ, приехал домой. Ничего нового. Зайдя в квартиру, я решил, что пора разобрать и почистить свои пушки – в том числе Малориан, которым стал пользоваться на постоянной основе. Начал с него. — Не так. Ты слишком сильно давишь на спусковую пружину. Видишь? Она уже деформирована. — А ты, как всегда, знаешь лучше. — Конечно. Я вообще много чего знаю лучше. Например, что ты сейчас сломаешь мой пистолет к хуям. Я откладываю отвертку. — Может, сам покажешь, о великий? — Думаешь, не смогу? — он пристроился сзади, его голографические руки легли поверх моих. И тут мир сузился. Сердце вдруг застучало в висках, заглушая скрежет металла. Все — пыльный гараж, гул города за стеной, запах машинного масла — исчезло. Осталось только легкое, но неоспоримое сопротивление в моих пальцах, будто я пытаюсь вести машину с кем-то на пассажирском тормозе. — Вот. Медленнее. Чувствуешь разницу? Да. Черт возьми, да. Разница — между моим неуклюжим движением и его уверенным, почти невесомым давлением. Между грубой силой и точным расчётом. Между мной и им. И я понял, что мы оба задержали дыхание. Воздух стал густым, тяжелым. Его голова — всего лишь голограмма — находилась так близко к моему плечу, что я мог бы поклясться, что почувствовал призрачное тепло. От него исходил тихий, едва уловимый гул, похожий на звук перегруженного усилителя перед тем, как он выжигает динамики. Он замер. Я тоже. Спусковая пружина — всего лишь предлог, и мы оба это поняли. — ...Разница, — наконец сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, — в том, что ты делаешь это специально. Он не ответил. Но сопротивление в моих пальцах на мгновение усилилось — короткий, отчётливый импульс, похожий на сжатие руки. Не больно. Знаково. Затем давление исчезло. Он отступил на шаг, и мир с шумом вернулся на место. — Видишь, как просто? — его голос вновь приобрел привычные язвительные нотки, но в нём слышилась легкая хрипота. — Когда не работаешь руками как обезьяна с гранатой. Он повернулся и ушел к окну, оставляя меня с разобранным «Мальорианом», нестабильным пульсом и одним ясным осознанием: только что произошло что-то важное. И мы оба это проигнорировали.

***

Через пару часов я разложил на диване чипсы — по привычке, с запасом, будто ждал гостя. Комнату наполнил синий полумрак, а в воздухе повисло невысказанное "спасибо" за вчерашнюю тишину. Джонни материализовался, как только начались титры, и плюхнулся на свое законное место. На этот раз он вел себя шумнее. — Смотри-ка, Декард, — фыркнул он, когда герой появился на экране. — Еще один солдат, который выполняет приказы и делает вид, что у него нет своих желаний. Знакомый типаж, не находишь? Я не ответил, зная, что это провокация. Но когда на экране пошел дождь, заливая неоновыми струями летающие машины, а саксофон завел свою грустную тему, я почувствовал, как что-то сжимается внутри. Это был не просто фильм. Это было зеркало. Джонни, к удивлению, умолк надолго. Лишь когда Рой Бэтти произнес свою предсмертную речь о потерянных во времени моментах, похожих на слезы в дождь, он тихо выдохнул: — Блять. А этот ублюдок-репликант... оказался единственной живой душой на этом проклятом экране. В его голосе не было насмешки. Только усталое признание. Когда финальные титры поплыли по экрану, я не стал включать свет. Комната тонула в синеве проектора, и только пылинки кружили в луче, как пепел. — Ну? — Джонни откинулся на спинку дивана. — Готов выслушать восторги. Но восторгов не было. Было что-то другое. — Я люблю "Бегущего по лезвию", — начал я медленно, подбирая слова. — Но не из-за этих их разговоров про душу и воспоминания... А потому что там видно, как город давит на тебя. Каждый долбанный день. Своим светом, своим шумом, своим одиночеством. А ты просто делаешь свою работу. И пытаешься в этом аду остаться человеком. Ну... или тем, что от него осталось. Я замолчал, осознав, что сказал вслух то, о чем обычно молчал даже в своих мыслях. Джонни не засмеялся. Не съязвил. Он повернул голову, и в его взгляде, отраженном в синем свете экрана, читалось нечто новое — понимание. — Остаться человеком, — тихо повторил он, и его голос прозвучал странно отчужденно. — А что, если человека уже нет? Что если от него остался только призрак, который даже не помнит, каково это — дышать? Он не ждал ответа. Он исчез, оставив после себя лишь дрожащий в воздухе пиксельный след и тяжелую, звонкую тишину. А я сидел и смотрел на пустой диван, понимая, что мы только что говорили не о фильме. Мы говорили о нас. И, кажется, впервые за все время — мы услышали друг друга.