Ви, принимай таблетки.

Тишина. Она была новой, другой. Не пустой, как раньше, когда он прятался, а густой, как мед, и такой же сладкой. После вчерашнего — после того, как мы наконец-то вывернули друг другу все нутро и признались в самом главном, не сказав ни слова прямо, — в моей башке воцарился странный покой. Как будто после урагана, который вынес все хламные мысли и оставил после себя только чистое, выжженное пространство. Я лежал на кровати, прислушиваясь к этому непривычному шуму — к отсутствию шума. И скучал по нему. Блять. Я скучал по его сарказму, по ворчанию, по тому, как он влезал в мои мысли с едким комментарием. Теперь я был один в собственной голове, и это было... слишком просторно. На прикроватной тумбочке, как и последние несколько дней, стояла бутылка ледяной воды. Конденсат стекал по стеклу, рисуя мокрые дорожки на дереве. Его молчаливое "доброе утро". Я протянул руку, взял бутылку, и в пальцах слабо гудела та самая вибрация, будто он только что держал ее в руках. — Если будешь так пялиться, она не превратится в виски, — голос Джонни прозвучал прямо у изголовья, без предупреждения, но уже без прежней резкости. Словно он всегда был здесь. Я не повернулся, а только прикрыл глаза, позволяя волне облегчения прокатиться по телу. Он вернулся. Не в виде взрыва, а как само собой разумеющееся. — Думал, ты наконец научился держать язык за зубами, — пробормотал я, откручивая крышку. Джонни фыркнул. Он материализовался в ногах кровати, прислонившись плечом к стене. На нем не было очков, а взгляд, хоть и все такой же острый, теперь казался более... внимательным. — И лишить себя удовольствия наблюдать, как ты скучаешь? Не в моих правилах. К тому же, — он сделал паузу, и в воздухе повисло нечто новое, легкая, почти невесомая провокация, — кто-то должен следить, чтобы ты не вливал в себя эту химическую бодягу. Я отпил из бутылки. Вода была ледяной, просто идеально. — Значит, теперь ты мой личный диетолог? — Диетолог, оружейный мастер, кинокритик, — он перечислил с напускной важностью, но уголок его рта дрогнул, — Список длинный. Будешь возражать — добавлю в него еще парочку пунктов. Его взгляд скользнул по моей голой грудной клетке, по следам вчерашних синяков, и на мгновение задержался. Воздух в комнате снова сгустился, но на этот раз не от гнева, а от невысказанного вопроса. От того самого "что теперь?". Игра продолжалась. Но правила снова изменились. Теперь ставки были выше, а желание — почти осязаемым. — Вставай, герой, — Джонни оттолкнулся от стены, и его голограмма на мгновение стала четче, почти реальной, — У тебя входящий. И, судя по номеру, это наша любимая кочевница. Готовься к допросу с пристрастием. Он исчез, оставив после себя запах статики и табака, а уже через секунду развалился на диване напротив телека и листал каналы. На экране моего телефона мигал вызов от Панам. Я вздохнул. Мир снова врывался в нашу новообретенную идиллию. Но теперь, с его голосом в голове, все казалось... проще. Или, может быть, просто привычнее. Я сбросил вызов. Потом лично поговорю с Панам и объясню ей все... или хотя бы постараюсь. Джонни взял гитару и наиграл одну из своих старых песен. Я засмотрелся на его пальцы, так ловко перебирающими струны. Металлические подушечки скользили по грифу нежно, но уверенно. Блять. Как можно быть таким сексуальным даже после смерти? И тут он запел. Своим хриплым, сильным голосом. Впервые при мне. Я встретился с его вызывающим взглядом. – Что, интересно? Надо было мне контроль взять на той тусе. – Чтобы меня потом каждый раз просили сыграть и поняли, что я не умею нихуя? Ахуенное решение. – А ты научись. И не будет потом позора, – он похлопал по дивану, приглашая меня сесть рядом с ним. Джонни предлагает себя в качестве учителя музыки? Только дурак откажется. Я сел рядом, оставив небольшое расстояние между нами, и взял в руки гитару. – Уже мимо. Берешь ее вот так, – он поправил положение инструмента, – чтобы основной вес был на ноге. Твоя левая рука должна парить по грифу, понимаешь? А если ты на нее обопрешь гитару, сама музыка будет деревянной. Полная хуета получится. Я почувствовал вибрацию, исходящую от самой гитары. Такую же, как от всех прикосновений Джонни, только слабее. – А дальше что? – я провел большим пальцем сверху вниз по струнам. – Нежнее. Смотри, – он встал рядом, взял мою левую руку и поставил ее на какой-то аккорд. Гитара тихо гудела, резонируя волнами вибрации самого Джонни. Я задержал дыхание, – вот так. Это аккорд Am. Самый распространенный в дворовых песнях. Голограмма Сильверхенда стала ярче, четче. Большой палец так сильно сжимал мое запястье, что он наверняка мог нащупать мой учащенный пульс. Я повернул голову, и наши взгляды встретились в сантиметре друг от друга. Его темные, почти черные глаза без очков изучали меня, читали. Он не отвел взгляда и продолжил. – Чувствуешь? – Он провел моей рукой по струнам уверенным движением. Сердце стучало где-то в горле, когда я сглотнул и ответил. – Да, – мои губы едва шевельнулись, – Чувствую, – мой взгляд скользнул ниже, на губы призрака, и я понял, что оторвать его уже не в силах. Его пальцы на мгновение дрогнули, сжав мои руки сильнее, но он не отстранился. Я принял это за согласие. Я закрыл глаза и сократил расстояние между нами, невесомо прикасаясь к губам Джонни своими. Никакого давления, только приглашение. Пара секунд абсолютного ступора. Его губы под моими были просто статичным холодком. А потом... потом этот холодок сконцентрировался, сжался в точку и обжег. Он не просто ответил — он прижался, отчаянно, грубо, будто пытался через эту единственную точку контакта выплеснуть всю свою ярость, тоску и пятидесятилетнюю жажду хоть какого-то чувства. Это был не поцелуй, а акт отчаяния. Прикосновение стало почти реальным. И тут во мне что-то щелкнуло. Не было больше ни игры, ни правил. Была только эта дурацкая, ненужная гитара между нами. Я чуть ли не швырнул ее на диван и вцепился пальцами в его волосы, вжимая его в себя с силой, от которой сам оцепенел. Хватит, блять, убегать. Я тебя поймал. – Черт, остановись! – Джонни отдернулся так, будто его ударило током. Его голограмма замигала, как неисправная вывеска, распадаясь и собираясь обратно. Он не дышал — у него не было легких, — но его плечи судорожно подрагивали, а голос, когда он выкрикнул "Черт, остановись!", был не хриплым, а сорванным, сиплым, будто прошипел сквозь помехи. Призрак осмотрел меня взглядом, в котором было столько паники и первобытного страха, что стало по-настоящему жутко. Не сказал больше ни слова. Просто растворился, и на этот раз это не было эффектным исчезновением. Это было бегство. Резкое и без следа. Похоже, на этот раз он испугался по-настоящему. ...Я остался сидеть на диване. Пальцы сами потянулись к губам. Они гудели — навязчивая вибрация, эхо его отчаянного ответа. Доказывали, что все случилось на самом деле. И тогда меня накрыло. Сначала — тихой, ядовитой волной. Ну и чего ты добился, гений? Потом пришла злость. Глухая, бесполезная злость на самого себя. Надо было просто играть. Сидеть и терпеть его издёвки, как последний школотрон. Это же всё, что у него было. Его ебучий язык. Его хрупкая, дерьмовая территория. Я сжал кулаки так, что кости хрустнули. Глядел на гитару — этот дурацкий, бесполезный кусок дерева, ставший свидетельством моего идиотизма. А ты не удержался. Врезался в его оборону как фура в киберпсиха.. Всегда всё испортишь. Перед глазами встало его лицо в последний миг. Не гнев. Даже не отвращение. Испуг. Чистый, животный испуг, который я в него вогнал. Он доверился, придурок. Спустился к тебе с этого ебучего пьедестала, на который ты сам его возвел. А ты взял и плюнул в протянутую руку. Я поднялся, тело было тяжелым, как после проигранного боя. Подошел к окну. Город шумел внизу — живой, яростный, а я стоял за стеклом, в своей герметичной банке тишины. Он не вернется. И я прекрасно понимал почему. Я заставил Джонни Сильверхенда — циничного, едкого ублюдка — почувствовать себя голым и беззащитным. И он сбежал от этого. Сбежал от меня. Тишина в комнате зазвенела, густая, давящая и беспросветная. Я заслужил каждую ее секунду.

***

Следующие несколько дней сползли в одно серое пятно. Я существовал на автопилоте: принять заказ, выполнить, получить деньги. Тело двигалось, а внутри была только вакуумная тишина, которую не мог пробить даже грохот перестрелок. В один из вечеров рука сама потянулась в магазине к полке с тем самым дешевым пойлом. И взяла две банки. На автопилоте. Блять, как же заебало. Дома я механически расчистил его место на диване. Поставил банку. Включил "Бойцовский клуб", который он советовал. Ну где же ты, Сильверхенд? Где твое едкое: "Неужели решил классику посмотреть?" Ждал. Смотрел, как конденсат медленно ползет по банке. Простая вода. Никаких театральных испарений в пикселях. Просто мокрое пятно на дереве, разрастающееся, как пятно стыда. Надеялся, мудила? Серьезно? После того как ты всё просрал? Когда поплыли титры, я подошел к раковине. Одним движением вскрыл банку и вылил пойло в слив. Смотрел, как пена шипит и исчезает. Вот и всё. Ритуал сдох. Я не просто нарушил его. Я его похоронил, блять. В один из следующих вечеров я снова включил проектор и поставил на стол одну банку. Одну. Сознательно. Назло. Назло ему, назло себе, назло этой ебучей тишине. Воздух затрещал еще до заставки. – И где моя, блять? – голос прозвучал прямо над ухом. Голограмма стояла слева от дивана, я увидел в отражении экрана. Он был бледен и не яростен... оскорблен. Я медленно отхлебнул от своей банки, не оборачиваясь. – А с чего бы? Тот, кому она предназначалась, сбежал, как последняя трусливая шлюха. Тишина за спиной стала густой и опасной. Я чувствовал, как его ярость бьется о стены комнаты, не находя выхода. – Я не сбежал, – прошипел он, – Я.... – Ты что? – я наконец обернулся, – Испугался? Испугался, что кто-то увидел трещину в твоем ебучем бронежилете? Услышал, как ты не просто орешь, а просишь? Он не ответил. Его голограмма мерцала, как плохая связь. Он смотрел на пустое место на столе, где всегда стояла его банка. И впервые за все время я увидел на его лице не злость. А потерю. Чистую, как слеза, потерю чего-то, что он и сам не осознавал, пока это не исчезло. — Ты... — он не закончил. Его рука дернулась к банке, и я поклялся бы, что алюминий на секунду и вправду помутнел. — Ты не имеешь права... отменять меня. – Я не собирался отменять тебя. Ты прекрасно видел, что я купил тебе пиво в тот раз, – я снова медленно взял пиво и запрокинул голову, смотря в потолок. Он замер. Его молчание было громче любого крика. Когда я опустил взгляд, он все так же смотрел на пустое место, но теперь его плечи были ссутулены, а не напряжены. – Ты купил, – его голос был тихим, почти разбитым. – А я... не пришел. Он медленно поднял на меня взгляд,и в его глазах не было ни сарказма, ни ярости. Только усталое, выжженное понимание. – Знаешь, что самое ебучее во всем этом? – он фыркнул, но это был звук беззвучного срыва. – Я сидел здесь. В этой же комнате. Смотрел, как ты ждешь. И не мог... Блять. Не мог заставить себя появиться. Он сделал шаг вперед, и его голограмма дрогнула. –Потому что я испугался. Не трещины, придурок. Не твоих чувств. А того, что на другой стороне этой трещины... ничего нет. Пустота. Пыль. И ты, в конце концов, это увидишь. Он говорил не со мной. Он признавался самому себе. И в этой тишине, после его слов, наконец-то стало понятно, что наш ритуал был не про пиво и не про фильмы. Это был его способ проверять – остается ли кто-то, когда отступает легенда. – Твоя банка в холодильнике. Слова повисли в воздухе, простые и оглушительные. Я не стал его ждать. Я дал ему выбор. Не ритуал, не принуждение. Просто оставил дверь открытой. Джонни замер. Его взгляд метнулся от меня к холодильнику и обратно. Голограмма, только что полная надломленной ярости и страха, на мгновение дрогнула и стала четче. Он не двигался, будто боялся, что любое движение разрушит эту новую, хрупкую реальность, где ему не нужно просить, где его уже ждут. – Сам возьмешь, – добавил я, отпивая из своей банки и глядя в экран, где застыл кадр из фильма. – Или не возьмешь. Решай сам. Это был ультиматум, тише которого не бывает. Не "вернись ко мне", а "я здесь. Ты будешь здесь?" Он не исчез. Он стоял, и в тишине комнаты я слышал лишь тихий гул проектора и собственное сердцебиение. А потом, краем глаза, я увидел, как он делает шаг. Не ко мне. К холодильнику. Он неуверенно взял банку. Не сел рядом. Он остался стоять у стены, где изначально и появился. Мы продолжили просмотр молча, но теперь напряжение перестало быть враждебным – оно наполнилось невысказанным. Фильм шел своим чередом, заполняя комнату черно-белыми кадрами хаоса и циничными тирадами Тайлера Дердена. Мы пили. Я - из банки, Джонни - испаряя свою. На экране Тайлер, ухмыляясь, орал на придурковатого новичка в подвале бара. "Работай на работе, которую ненавидишь, чтобы курить хлам, который не можешь себе позволить! Мы — поколение, выросшее без войны и великих дел..." Джонни фыркнул. Негромко, почти про себя. — Вот уебок, — его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину, но не враждебно. Скорее, с признанием. — А ведь прав. Каждое слово — как плевок в лицо этому вылизанному, вонючему миру. Узнаю этот ебучий город. Узнаю. Он отпил, и уровень в его банке снова чуть упал. — Мы все в этом дерьме по уши. Бежим по кругу, как хомяки в ебучем колесе, и притворяемся, что нам не хочется просто... — он резко щелкнул пальцами, и статика треснула в воздухе, — ...всех послать и всё спалить. Я смотрел на экран, чувствуя его взгляд на себе. Он не просто комментировал фильм. Он говорил о себе. О своем вечном бунте, который привел его в мою голову. — Он предлагает все сжечь, — сказал я спокойно, все еще глядя вперед. — А что строить на пепелище? Джонни засмеялся. Коротко, сухо, без веселья. — Строить? — он оттолкнулся от стены и сделал шаг в сторону комнаты, его голограмма проплыла сквозь луч проектора. — Ничего не строить, малыш. В этом-то и весь смысл. Просто... очистить место. Выжечь весь этот новенький, блестящий пластиковый ад дотла. Чтобы увидеть, что осталось. Если... — он замолчал, и его голос на мгновение сдавило, — ...если хоть что-то осталось. Он сказал это последнюю фразу почти шепотом, глядя куда-то в пространство за моей спиной. И в этих словах была не философия, а отчаяние. Он говорил не о Найт-Сити. Он говорил о себе. О том, что останется от Джонни Сильверхенда, если отбросить легенду, бунт и этот ебучий, вечный фасад. И ответа у него не было. Тишина снова сгустилась, но теперь она была наполнена этим невысказанным вопросом, который он наконец задал самому себе. И мы оба сидели в ней, под аккомпанемент рушащегося с экрана мира. Я ждал, что Джонни взорвется, сломается или снова сбежит — но он просто стоял, вцепившись взглядом в свои руки, в эти голографические подобия конечностей, которые не могли ничего построить. И тут с экрана прозвучала та самая, культовая фраза, которую знает каждый ублюдок в этом городе. "Ты — это не твоё ебучее кхаки..." Джонни поднял голову. Его взгляд был пустым и острым одновременно. "Ты — это не твой кошелек, не твоя работа, не твой ебучий автомобиль..." Джонни медленно повернулся ко мне. Его губы дрогнули. — Слышишь? — его голос был тихим и разбитым, — Он врет. Я — это моя работа. Моя музыка. Мой ебучий бронежилет. Моя легенда, — он снова посмотрел на свои руки, — А когда всё это отнять? Кто я тогда, Ви? Просто... запись? Петля? Сбой в ебучей матрице? Он выдохнул. Звук был похож на шипение лопнувшей шины. — Я не знаю, кто я. И это... меня пугает до усрачки. Признание повисло в воздухе, большее, чем любой взрыв. Он сказал это. Самый большой страх самого бесстрашного человека в Найт-Сити. Он боялся не смерти. Он боялся оказаться никем. Я встал. Не резко. Медленно, отставляя банку. Подошел к нему, останавливаясь так близко, что его голограмма начала мерцать у меня перед глазами, как мираж. — Ты — не легенда, — сказал я тихо, глядя прямо в его потерянные глаза. — И не призрак. Он фыркнул, стараясь вернуть себе маску цинизма, но она не налезала. — А кто? — в его голосе звучала неподдельная, детская растерянность. Я посмотрел на экран, где Тайлер Дёрден и Рассказчик держались за руки и смотрели на рушащиеся здания. «You met me at a very strange time in my life». — Тот, кто смотрит со мной "Бойцовский клуб", — сказал я, возвращая взгляд на него, — и ноет о смысле жизни. Довольно ебуче странно. Я видел, как в его глазах что-то сломалось. Не защита — стена. И за ней не было пустоты. Там была боль, тоска и... надежда. — Но это по-человечески, — закончил я. И я поцеловал его. Не как в тот раз – не от отчаяния. А твердо. Уверенно. Как акт утверждения. Как приговор. Ты — здесь. Ты — со мной. Этого достаточно. Он замер на секунду, и я почувствовал, как его голограмма стала на мгновение плотнее, горячее. А потом волна жара ударила в низ живота, грубая и неотвратимая, заставив кровь прилить к коже и напрячься в штанах. Просто реакция. Чистая физиология, над которой не было власти. Позор? Нет. Сейчас это было просто частью всего этого хаоса — его дрожащих рук, моего учащенного сердца, этого поцелуя, который был больше, чем просто поцелуй. Потом его руки — или их иллюзия — вцепились в мои плечи, и он ответил. С той же яростью, но теперь в ней не было страха. Была капитуляция. Было признание. Когда мы наконец оторвались друг от друга, он не исчез. Он стоял, тяжело дыша, лбом прислонившись к моему лбу — неосязаемо, но отчаянно пытаясь ощутить контакт. Его взгляд скользнул вниз, на мои узкие джинсы, и он хрипло усмехнулся — без насмешки, с каким-то диким, общим для нас обоих пониманием абсурда и правды этого момента. — Блядь, — просто выдохнул он. И в этом слове было больше смысла, чем во всех его речах. А на экране вовсю гремел саундтрек, и мир Тайлера Дердена рушился под анархистский гимн. Идеально.