Ви, принимай таблетки.

Дорога до Посмертия пролегала через артерии ночного города. Неоновые рекламы, похожие на кровоточащие раны, отражались в лужах. Я смотрел на них и думал о том, что сказал Джонни. «Пора за кулисы». Верно. Бестия была не просто фиксером. Она была суфлером в этой пьесе. Она знала все роли и все концовки. Я свернул в знакомый тупик. Посмертие ждало — низкое, приземистое здание, больше похожее на бункер. Бар стоял в неестественной, гробовой тишине. Не горела даже неоновая вывеска. Единственным светом были тусклые аварийные лампы, отбрасывающие длинные, дрожащие тени. Ни шума музыки, ни грохота стекла, ни приглушенной ругани. Такого Посмертия я не видел никогда. Джонни материализовался рядом с машиной, закуривая. Его сигарета в темноте была единственной живой точкой света. – Приемный покой,– хрипло проворчал он, выпуская струю синего дыма, – Она ждет. И явно не для светской беседы. Бар с отключенной жизнью был страшнее любого переполненного зала. Это означало, что наша тема токсична даже для ее обычной, отмороженной клиентуры. Или что она не хотела свидетелей. – Готов? – мысленно спросил Джонни, его голос прозвучал как щелчок взведенного курка. – Нет, – честно ответил я, подходя к двери, – Но это никогда не останавливало. Я кивнул. Пора. Дверь не была заперта. Она подалась под моей рукой с тихим, масляным скрипом, и меня окутал знакомый запах — старое дерево, пыль и подпольный антисептик, но без привычной примеси пота, синтетики и алкоголя. Стулья аккуратно стояли на столах. Барная стойка сияла противоестественной чистотой. И в центре этого безлюдного царства, за своим привычным столиком в дальнем углу, сидела Бестия. Она не смотрела на меня. Ее внимание было приковано к голограммам моего мозга, мерцавшим в воздухе перед ней, но ее поза — замершая, подобранная, как у паука в центре паутины, — говорила, что она заметила меня с самого порога. Ее механические пальцы тихо постукивали по столешнице, отбивая такт нашему не начавшемуся ещё разговору. Джонни, войдя за мной следом, медленно обвел взглядом пустой зал и тихо свистнул. – Ну что, артист, – прошептал он у меня в голове, – Сцена очищена. Зрителей нет. Выходи к суфлеру. И постарайся не сорвать голос. Я кивнул. То ли показывая свою готовность Сильверхенду, то ли настраиваясь на диалог. А потом сделал уверенный шаг вперед. В тот же миг ее пальцы замерли в воздухе, прервав свой мерный стук. Голограммы перед ней пошли рябью и сфокусировались — не на картах или данных, а на медицинских показателях. Знакомые графики. Мой пульс, уровень нейротрансмиттеров, активность Relic’а. Она не просто ждала. Она мониторила меня с самого моего входа. Возможно, с того момента, как я свернул в ее тупик. Я прошел еще несколько шагов, чувствуя, как ее невидящий взгляд сканирует каждый мой нервный тик. – Стой. Голос был негромким, но в нем чувствовалась та самая сталь, что перерезает любые аргументы. Мои ноги замерли сами собой. Только тогда она медленно подняла голову. Свет голограмм выхватил из тени ее лицо. Не маску фиксера — изможденное, усталое лицо женщины, которая уже пятьдесят лет хоронит призраков. В ее живом глазу не было ни любопытства, ни злорадства. Только ледяная, выжженная ясность. – Ты отдал мне все рычаги, придя сюда, – сказала она, и ее слова падали в тишину, как капли в пустой колодец, – Я знаю, зачем ты пришел. Знаю, что у тебя в голове, – Она сделала крошечную, убийственную паузу, – Знаю твой срок. Три недели. И ты тратишь минуты из них, стоя тут и пытаясь придумать, как меня обмануть. Воздух у стойки, где стоял Джонни, дрогнул. Его сигарета погасла. На его призрачном лице не было ни сарказма, ни бравады — только острое, почти животное внимание, смешанное с чем-то вроде… признания. Она все еще та самая. Всевидящая. Беспощадная. Бестия не отвела от меня взгляда. Ее пальцы провели по голограмме, и графики сменились — теперь это была карта старой свалки и схема подземного объекта в Сан-Анджело, испещрённая метками и маршрутами. – Тебе нужна могила Сильверхенда, – продолжила она, и в её ровном тоне появилась первая трещина — тонкая, как лезвие, нотка презрения. Не ко мне. К самой идее, – Не чтобы поклониться. Чтобы раскопать. Веришь в сказки о воскрешении, которые он тебе нашептывает, – Она слегка наклонила голову, будто рассматривая редкий, жалкий экспонат, – И теперь ты здесь. Просишь у меня ключ от самого охраняемого склепа в этом городе. Так? Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на столе. Ее фигура в холодном свете голограмм казалась высеченной из черного гранита. Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Ответ она и так знала. Она ждала только одного — с какой ложью я попробую войти в эту уже распахнутую дверь. Я медленно, но уверенно подошел ближе и сел напротив паучихи. Придумывать что-то бесполезно. Надо говорить, как есть. – Ты права. Мне нужна могила Сильверхенда. И срочно, – я выдержал ее ледяной взгляд и продолжил, – Вот только нужен мне не ключ, а замок. Покажи мне дверь, а взломаю ее уже я сам. Бестия не шелохнулась. Только ее бровь, та, что над живым глазом, медленно поползла вверх. – «Взломаю ее уже я сам», – повторила она с легкой, беззвучной насмешкой. Голос ее был гладким, как обточенный лед, – Мило. Прямо как он. Та же самоуверенность на краю пропасти. Та же готовность прыгнуть, даже не спросив, что на дне, – Она наклонилась вперед, и свет голограмм скользнул по ее металлическим когтям, выхватив их острия, – Знаешь, что ждет внутри таких склепов, мальчик? Не сокровища. Страх. Он впитывается в бетон за десятилетия. Он гниет в воздухе. Ты готов взломать дверь и вдохнуть полной грудью то, от чего он сдох? Она выдержала паузу, давая вопросу повиснуть в мертвом воздухе. Не ждала ответа. Просто дала мне прочувствовать весь вкус ее сомнений. А потом откинулась назад, и в ее позе что-то изменилось. Не расслабилось — сосредоточилось. Сарказм стек с ее лица, оставив лишь чистую, отточенную деловитость. – Хотя… пусть, – Ее пальцы снова ожили, пробежав по схеме объекта в Сан-Анджело, увеличивая сектор за сектором, – Если ты хочешь не ключ, а данные о двери, то мы можем торговаться. Взлом предполагает шум. Шум привлекает Скорпионов. А шум, который поднимешь ты, полезший в их главную помойку… – она посмотрела на меня, и в ее взгляде мелькнуло что-то вроде холодного профессионального интереса, – …привлечет внимание куда более серьезных игроков. Моя информация должна покрывать не только координаты, но и риск эскалации. А это, наемник, уже совсем другой ценник. Чем ты готов покрыть мои потенциальные убытки, если твой геройский взлом обернется войной на моем пороге? Она говорила о деньгах, об убытках. Но в подтексте, в легком ударении на слове "геройский", все еще звучала та самая, ядовитая усмешка. Торг был делом, но ее личное отношение к этой авантюре — к моему "геройству", к моей одержимости призраком — никуда не делось. Оно просто легло тонким, ядовитым налетом на холодный металл сделки. – Сколько? – без прелюдий. Мой голос прозвучал уверенно, хоть я и понимал, что сумму не потяну. Бестия не назвала цифру. Она тихо фыркнула — звук, похожий на шипение выпускаемого воздуха из старого механизма. – У тебя нет таких денег, – констатировала она, и это не было вопросом. – И даже если бы были… твои евродоллары здесь – фантики. Мне нужна не бумага. Мне нужна гарантия. Она наконец оторвала взгляд от голограмм и уставилась на меня. Но ее глаза были прищурены, будто она разглядывала не меня, а какой-то внутренний, мучительный расчет. – Риск эскалации… – она произнесла это медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. – Если ты вломишься в «Осирис» и поднимешь там ад, этот ад выплеснется наружу. И по первому следу придут ко мне. Потому что в этом городе знают — если кто-то полез в такое дерьмо, он сначала пришел к Бестии. Значит, ты для меня… слишком дорогой актив, чтобы просто купить информацию и отпустить. Она замолчала, ее пальцы сомкнулись в замок. В тишине слышалось лишь тихое жужжание имплантов. – Поэтому цена будет двойная, – наконец выдохнула она. Голос стал тише, но от этого тверже, – Первая — ты становишься моим. Один вызов в будущем. Любой. Без вопросов, без отказа. Ты — мой страховой полис на случай, если твой взлом аукнется в моей паутине. Она сделала паузу, дав этому осесть. Это было предсказуемо. Ужасно, но предсказуемо. – А вторая… – и тут ее голос сломался. Не дрогнул — именно сломался, будто под тяжестью чего-то неподъемного, что она тащила в себе все эти годы. Она резко отвернулась, смотря в темный угол бара, – Вторая цена — для него. Она не назвала имени. Не нужно было. – Скажи ему… – она сглотнула, и ее горло сработало с сухим, неприятным щелчком, – Скажи Джонни, чтобы он появился. Прямо сейчас. Чтобы он посмотрел мне в глаза. И тогда… тогда ты получишь все, что нужно. И мы поквитаемся. По всем старым счетам. Я молча перевел взгляд на Джонни, спрашивая его согласия. Он стоял в дальнем углу, куда смотрела фиксерша, скрестив напряженные руки на груди и отбивая пальцами такт. – Это безумие... Ты не должен на это подписываться. – Я был готов к такому. Лучше скажи, выпить таблетки или нет. Джонни замер. Его пальцы перестали отбивать такт. Он смотрел на меня, и в его призрачных глазах бушевала буря — страх, стыд, ярость, и где-то на самом дне… признание. – К черту таблетки, – мысленно выдохнул он. Голос был сорванным, без единой нотки бравады, – Если я выйду… это будет не разговор. Это будет допрос. С пристрастием. За все, что я…– он не договорил. – Значит, нет? – я поднял бровь, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри все замирало. Он резко тряхнул головой, будто отгоняя муху. – Нет? Блять, конечно, нет! Но… – его взгляд метнулся к Бестии, которая все еще сидела, отвернувшись, в мраморной неподвижности, – …но у нас нет выбора. И она это знает. Чертова паучиха. Всегда знала, где надавить. Он сделал шаг вперед, его голограмма прорезала полумрак бара, приближаясь ко мне. – Ладно, – Его голос в моей голове приобрел ту самую, старую, стальную интонацию — ту, что слышали его враги и фанаты. Интонацию человека, принимающего огонь на себя, – Но смотри в оба. Если я начну… если она выбьет из меня что-то, что тебя подставит, ты должен будешь меня заглушить. Понял? Как бы это ни было… мерзко. Это была не просьба. Это был приказ. И в нем — вся суть нашего нового договора: он готов идти в ад, но я должен держать руку на выключателе. Я медленно кивнул. Один раз. Затем повернулся обратно к Бестии. – Он согласен, – сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно громко в тишине, – Но не через меня. Он выйдет сам. Будь готова. Я не стал ждать ее ответа. Закинул в рот две таблетки, проглотил. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох и… отпустил. Отпустил контроль над периферией, над мимикой, над тембром голоса. Это было похоже на шаг в пустоту. Я почувствовал, как привычные границы "я" поплыли, отступили, уступив место чужому, мощному, яростному присутствию. Когда я снова открыл глаза, мир был четче. Резче. Звуки — острее. Запахи — ядовитее. А в груди бушевала чужая, знакомая буря: смесь вины, ярости и давно забытой, но все еще живой боли. Мои (его) губы сами собой растянулись в ухмылку, которой я никогда не улыбался. Голос, который прозвучал из моего горла, был моим, но не моим — хриплым, прожженным сигаретами и цинизмом. – Ну что, Бест, – произнес Джонни Сильверхенд, глядя прямо на женщину, которую предал полвека назад, – Говорят, ты хотела поговорить. Бестия не шелохнулась. Казалось, она даже не дышит. Ее глаза, прищуренные от привычного напряжения, вдруг распахнулись. Не от страха. От шока узнавания. Это был не тот взгляд, которым она сканировала меня. Это был взгляд в прошлое, пробивающий пятьдесят лет брони. – Джонни.... – одно слово. Вырвалось тихо, хрипло, против ее воли. Как стон. Как подтверждение кошмара. В этом одном слове была вся ее жизнь после него: пустота, ярость, и эта чертова, неистребимая память. Потом ее лицо снова застыло. Но теперь это была не маска фиксера. Это была маска человека, сдерживающего землетрясение. – Иди к черту, – прошипела она уже своим, фиксерским голосом, но он дрожал, как натянутая струна, – Даже сдохнуть нормально не можешь. Явился вот так. Спустя пятьдесят лет. В чужой шкуре. Как дешевый трюк. Джонни не попытался сохранить ухмылку. Она сползла с его губ, оставив после себя только усталую горечь. – Дешевый трюк… – повторил он ее же слова тихо, и в его голосе не было защиты, – Да, Бест. На это я всегда и годился. На дешевые трюки и громкие выходки. А потом… потом приходили такие, как ты, чтобы разгребать последствия, – Он сделал паузу, глядя на ее сжатый кулак, на дрожь в ее плече, – Прости. Не за то, что явился. А за то, что заставил тебя это увидеть. Он замолчал, но лишь на пару секунд, не позволив ей ответить, – Я здесь. Ты здесь. И между нами — не моя могила, а его, – его голос был низким, без интонаций. Он жестом указал на мое тело, – Это единственный шанс ее избежать. Ты можешь плевать в меня еще полвека. Или можешь дать ему ключ. А потом… потом можешь забыть, что видела этот "дешевый трюк". Навсегда. Бестия слушала, не двигаясь. Но что-то в ней сломалось, когда он сказал «Прости». Не маска фиксера — та осталась. Сломалась плотина, которую она держала пятьдесят лет. Она больше не смотрела на него как на проблему или актив. Она вглядывалась. Как будто пыталась найти в чертах Ви, в этой пародийной ухмылке, того самого человека, который когда-то сжег ее жизнь дотла. – "Заставил увидеть"… – её голос стал тише, но гуще. Он потерял фиксерскую ровность. В нем появились неровные края, хрипотца, – Ты не заставлял, Джонни. Ты вел. А мы шли. Потому что ты горел так ярко, что казалось — в этом огне можно согреться на всю оставшуюся жизнь, – Она сделала паузу, ее глаза блестели в полумраке не от слез, а от ярости, которая была слишком живой, чтобы быть деловой, – А потом огонь погас. Внезапно. И остались мы. Замерзшие. В пепле. И этот… – ее взгляд на секунду, с видимым усилием, переключился на мое тело, и в нем снова вспыхнул тот самый, фиксерский лед, – …этот парень — очередная горсть того самого пепла. Ты даже мертвый умудряешься сыпать его на головы тем, кто тебе поверил. Она откинулась, и ее движения стали резче, нервнее. Никакой расчетливой плавности. Она провела рукой по лицу — жест усталости, а не анализа. – А знаешь что? К черту, – она фыркнула, и это был горький, почти истерический звук, – Держи, блять. Бери. Всю информацию. Все, что у меня есть. Я вылью ее тебе в уши. Она щелкнула пальцами, и голограммы замелькали, сбрасывая файлы в открытый интерфейс. Это было стремительно, почти отчаянно. Как будто она хотела поскорее избавиться от этого разговора, от него, от собственной слабости. – Но не за его будущую услугу. А за твое слово. Твое. Ты расскажешь всю правду. Не про миссии. Не про Арасаку. Про нас. Про то, что было до. И почему… – ее голос надломился, и она на секунду зажмурилась, – …почему после все пошло под откос. Почему ты выбрал тот ебучий небоскреб вместо… – она не договорила, резко выдохнув, – Всю правду, Джонни. Но не для меня, – ее голос стал тише, но от этого только опаснее. Она откинулась на спинку, и ее взгляд стал оценивающим, почти клиническим. – Знаешь, что самое смешное? Я сказала этому парнише, что цена информации — один заказ для меня. Любой. Без вопросов. Без возможности отказаться. Она сделала паузу, наблюдая, как эти слова доходят до него. – И знаешь, что он сделал? Согласился. Ни секунды не думая. Не торговался. Не пытался выкрутиться. Он, блять, прекрасно знает, что я могу отправить его на смерть. Или на что похуже. Но согласился. Ради тебя. Она произнесла это с ледяным, ядовитым восхищением. Не ко мне. К абсурду ситуации. – Так что вот как оно есть, Джонни Сильверхенд. Твой мальчик там, – она ткнула пальцем в воздух, – продал свою свободу, а может, и жизнь, за возможность покопаться в мусоре в поисках твоих останков. А ты… – ее голос сорвался в низкий, хриплый шепот, полный старой боли, – а ты даже правды о себе дать ему не можешь. Боишься, что он увидит того же жалкого, эгоистичного ублюдка, которого увидела я, и передумает? Она встала. Не резко. Медленно, как поднимается змея перед ударом. – Так что выбирай. Или ты говоришь всю правду. Про Альт. Про меня. Про все свои ебучие подвиги, которые оказались просто побегом от ответственности. Прямо сейчас. Пусть он знает, за кого он подписал себе смертный приговор, – Ее глаза загорелись мстительным, почти безумным огнем, – Или ты — трус. И сейчас, и тогда. И тебе не нужна новая жизнь. Тебе нужна была только вечная афиша, где ты — герой. А он — просто ещё один зритель, которого ты подставил под удар. Она замолчала, давя на него тяжестью своего взгляда и тяжестью жертвы, которую только что на него взвалила. – Пусть знает всю цену твоего «возвращения». И тогда… если он все еще захочет тебя спасать… – она махнула рукой, жест полного, уставшего безразличия, – …тогда, может, в этом и есть какой-то смысл. После слов Бестии Джонни замер. Его лицо исказила гримаса — не злости, а чего-то острого и болезненного, будто его тронули в открытую рану. – Заткнись! – голос Джонни вырвался резко, но это не командный рык, а сдавленный крик, – Заткнись, блять!.. Ты думаешь, я не знаю?.. Он замолчал, дыхание сбилось. Плечи опустились. Когда он снова начал говорить, ярости уже не было. Была только густая, усталая горечь. – Да, я всех вас подвел. Я выбрал красивый, громкий взрыв вместо того, чтобы остаться и… исправлять. Всегда легче что-то сломать, чем построить. Это мой единственный талант, Бест. Ломать. Себя, других, все вокруг. С тобой... все изначально было по-другому. Я тебя любил. Ты видела не легенду, а жалкого эгоистичного ублюдка. Видела меня насквозь. И это меня дико бесило. Если она видит меня таким и все еще здесь.... то кто я тогда? Не Джонни Сильверхенд, икона. Просто Джонни. Испуганный, злой, пустой мудак. А быть просто Джонни я не умел. Я этого боялся. Его взгляд потерялся где-то в полумраке за ее спиной. – Поэтому, когда появилась Альт… это был не выбор в ее пользу. Это был побег. Альт была проекцией. Гением, загадкой, делом. С ней я мог быть "Джонни Сильверхендом, защитником гениальности". Это была удобная, героическая роль. А с тобой… с тобой нужно было быть человеком. И я… я струсил. Не перед Арасакой. Перед тобой. Перед этой ебучей, невыносимой правдой в твоих глазах, которая отражала меня настоящего. Он замолчал, чтобы дать возможность переварить его слова. – Альт была права. Насчет всего. А я… я просто испугался. Не «Арасаки». Испугался, что она перерастет меня. Что я стану просто… приложением к ее гениальности. Штурм небоскрёба был самым идиотским, самым эгоистичным побегом в истории. И я это знаю. Знаю каждый день, который торчу в этой… Он жестом указывает на чип в башке, и голос его на секунду срывается. – …в этой ебучей ловушке. И знаешь что самое пиздецовое? Я пытался сбежать от него. Я до сих пор боюсь. Боюсь, что он… что Ви, услышав это, наконец-то очухается. Плюнет и уйдет. И я останусь один. Снова. И на этот раз — навсегда. Так что да, Бест, ты права. Я трус. Был им тогда, остаюсь им сейчас. Джонни откинулся на спинку дивана и запрокинул голову, уставившись в потолок. После его слов в зале воцарилась метрвая тишина, будто само Посмертие застыло, чтобы не потревожить эхо его признания. Бестия не шелохнулась. Она сидела напротив, ее фигура в полумраке казалась высеченной из черного гранита. Только ее глаза, прищуренные, изучающие, теперь смотрели на него без ненависти, без триумфа. В них была какая-то странная, ледяная ясность, как у врача, наконец поставившего диагноз неизлечимой болезни, которую он подозревал все эти годы. Ее палец, механический и точный, один раз тихо щелкнул по столешнице. Звук был громче выстрела в этой тишине. Голограммы — схемы, графики, карты — разом погасли, растворившись в темноте. Остался только тусклый свет аварийной лампы, выхватывающий из мрака ее руку и лицо с застывшим выражением. Картинка перед глазами расплылась, а потом взгляд сконцентрировался вновь, и я понял, что контроль над телом вновь перешел ко мне. Коленки задрожали, но не от страха – от восхищения. Он... открылся. Доверился. Не только ей, но и мне. Вывернул всю душу, будучи уверенным, что я отвернусь. Этот поступок гораздо сильнее, чем подрыв башни. И если раньше я не верил в выражение "бабочки в животе" и считал его просто ванильным бредом, то сейчас я походу понял, что это значит. Больше не буду смеяться. Воздух в легких был моим. Звук собственного сердцебиения в ушах — моим. Но в груди осталось что-то чужое, большое и теплое — последствия его отчаяния и мое восхищение, сплетенные в тугой, болезненный клубок. Я перевел взгляд с пустоты на Бестию. Она поняла. Она уже смотрела на меня сквозь призму его исповеди. Ее взгляд был пустым, в нем погас последний огонек даже не злости — интереса. Все было сказано. Все было кончено пятьдесят лет назад, а сегодня просто поставлена точка. Она медленно поднялась. Ее движения были беззвучными, точными, лишенными какого-либо намека на театральность. Она подошла к своему терминалу. Щелчок. Из щели выехал матово-черный чип. Она взяла его двумя пальцами, как берут биологический образец, и поставила на стол передо мной. Не перед ним. Передо мной. Потом отступила на шаг, скрестив руки. Ее поза говорила: «Бери и убирайся. Торг окончен». Я не стал ждать повторного приглашения. Дрожащей от адреналина рукой взял чип. Он был холодным и невероятно тяжёлым. Я не кивнул, не пробормотал благодарности. Любое слово здесь стало бы святотатством. Я просто встал (ноги послушались с первого раза, к моему удивлению) и пошел к выходу. Мои шаги гулко отдавались в пустом зале, нарушая ту самую мертвую тишину, что она так лелеяла. Я не оглядывался. Чувствовал на спине ее взгляд — не колючий, а тяжелый, как свинцовый плащ. И когда мои пальцы уже сомкнулись на холодной металлической ручке, сзади, сквозь густую тишину, донесся ее голос. Негромкий, ровный, лишенный всяких интонаций, будто читающий давно заученную эпитафию. – Вы оба конченные долбоебы. Я замер, не оборачиваясь. Спина напряглась. – Только… – в ее голосе впервые появился едва уловимый сдвиг. Не тепло. Не злорадство. Глубокая, вековая усталость, – Ради всего святого, постарайтесь не создавать много шума. Мне убирать последствия вашего геройства уже осточертело. Больше ничего не последовало. Только тишина, давящая и полная. Я толкнул дверь. Холодный ночной воздух с запахом дождя и перегоревшего неона ударил в лицо, и я сделал первый шаг к свободе, к машине, к той буре чувств, что уже подступала к горлу, не оставляя места для мыслей. Дверь захлопнулась, отгородив меня от мира. Тишина салона оказалась громче тишины бара. И тут меня накрыло. Все, что сдерживалось — восхищение, дрожь, дикая нежность, ужас перед этой обнаженной правдой — вырвалось наружу. Я сжал руль так, что кости хрустнули. Дышал, как после спринта. Чип лежал на панели, немой свидетель. А в салоне не хватало самого главного свидетеля. Я уставился в пассажирское кресло, захотел взглянуть в его глаза. – Выходи, Джонни, – мой голос прозвучал хрипло, почти как у него, – Сейчас же. Воздух завился синими пикселями, собравшись медленнее и неохотнее обычного. Джонни материализовался. Он не развалился на сиденье с привычной наглой небрежностью. Он сидел, ссутулившись, уставившись в тьму за стеклом. Его голограмма была бледной, нестабильной. Он выглядел не просто разбитым. Он выглядел стертым. Как рисунок на песке после волны. В нем не осталось ни одного острого угла. – Ну что, – он произнес, не глядя на меня. Его голос был пустым, лишенным даже намека на интонацию, – Доволен спектаклем? Видел последнее шоу Джонни Сильверхенда – «Исповедь труса». Билет, кстати, ты уже оплатил. Собственной шкурой. В его словах не было яда. Была лишь плоская, беспросветная констатация. Это было хуже любой ярости. Слова застряли у меня в горле. Все, что я хотел сказать — «ты был великолепен», «это было самое смелое, что я видел», «я не уйду» — рассыпалось в прах перед этой абсолютной опустошенностью. Я не нашел ничего лучше. Я отстегнул ремень, развернулся на сиденье и, перегнувшись через консоль, взял его за подбородок. Мои пальцы встретили не плоть, а гудевшее сопротивление, холодок и легкую, беспомощную дрожь. Я повернул его лицо к себе, заставил встретиться взглядом. В его глазах, обычно таких колючих и живых, была пустота. И страх. Тот самый, детский, о котором он только что говорил. – Заткнись, – прошептал я. И поцеловал его. Мои губы сминали его, настойчиво, в поддерживающем жесте. Это был не страстный поцелуй. Это была печать. Акцент в конце долгой, мучительной фразы. В нем было: Я слышал. Я видел. Я буду рядом. Он замер. Его голограмма на мгновение вспыхнула ослепительно ярко, стала почти осязаемой — я почувствовал легкий, вибрирующий холод на своих губах. А затем свечение погасло, вернув ему полупрозрачность. Он не ответил на поцелуй. Он не оттолкнул. Он просто закрыл глаза, и когда я отстранился, его призрачный лоб тяжело, с немым облегчением, уткнулся мне в плечо. Жест безнадежного доверия. Жест капитуляции перед тем, кто не стал добивать. Мы сидели так в полной тишине. Я одной рукой гладил его волосы, чувствуя под пальцами статическое покалывание. Вторая рука все еще сжимала руль. На панели лежал чип. Впереди была война. Но здесь и сейчас, в этой машине, пахнущей бензином и страхом, только что родилось что-то новое. Не фанат и кумир. Не хозяин и паразит. Союзники. Два конченных долбоеба, нашедших друг в друге точку опоры. Я глубоко вздохнул и завел двигатель. – Поехали, – сказал я, глядя уже не на него, а на дорогу, ведущую из тупика, – Пора домой. Нам нужно готовиться.