Ви, принимай таблетки.

Утро было серым и беззвучным, как похороны. Я проснулся от того, что кто-то поправлял на мне одеяло. Призрачными, дрожащими пальцами. Джонни сидел на краю кровати, спиной ко мне, и смотрел в стену. — Ты всю ночь тут сидел? — мой голос скрипел от недосыпа. — Да, — ответил он, не оборачиваясь,— Думал. О том, как взломать систему, которая, скорее всего, убьет тебя при первом же касании. Пришел к выводу, что нам нужен тот ебанутый ученый из Кангутава. Тот, что торгует спойлерами к старым фильмам и частями от роботов-психов. Он наконец повернулся. Его голограмма была четкой, но под глазами — если у призрака могут быть тени — лежала синева усталости. — Он ненавидит меня, кстати. За то, что я «опошлил послание анархии своим коммерческим успехом». Его слова. Так что готовься, малыш. Наша первая остановка — логово того, кто мечтает стереть меня в порошок. Смешно, да? Он попытался ухмыльнуться. Получилось жалко. И невероятно трогательно. Мне захотелось прикоснуться к нему, провести ладонью по волосам, по щеке. Я поднял руку, медленно, давая ему время отпрянуть, исчезнуть. Он не шелохнулся, только его взгляд на секунду застыл на моих пальцах, приближающихся к его виску. Я нежным движением заправил падающие на лицо пряди за ухо. Мои пальцы встретили не волосы, а гудевшее, прохладное сопротивление — будто я запустил руку в плотную, заряженную статикой воду. Или в рой холодных пчел. Но меня это не удивило, я уже привык. Эти вибрации стали приятнее любого тепла. От этого прикосновения по моему предплечью пробежали мурашки. А его голограмма дрогнула — не размылась, а именно дрогнула, как поверхность лужи от брошенного камня. Джонни замер. Не дышал — у него не было дыхания, которое можно было бы затаить. Он просто окаменел. – Не надо, – выдохнул он, и его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в нем не было приказа. Была просьба. Мольба. – Не надо чего? – так же тихо спросил я, не убирая руку. Кончики пальцев все еще чувствовали холодок от его «кожи». – Этого, – он отвел взгляд, уставившись в стену рядом с моей головой. Его плечи были напряжены до дрожи. – Ласковых жестов. Я… я не знаю, что с этим делать. Лучше уж дерись со мной. Или пошли нахуй. Это я понимаю. Он был искренен. Этот циник, этот грубый солдат, переживший войну, предательство и цифровую смерть, — был напуган простым прикосновением. Потому что это прикосновение ничего не требовало, не осуждало, не провоцировало. Оно просто… принимало. А принимать он разучился. Если вообще умел когда-либо. Я медленно опустил руку. Холодок на пальцах сменился легким покалыванием, как после близкого разряда. Мы сидели в тишине. Неловкой? Нет. Насыщенной. Переполненной всем несказанным, что висело между нами после вчерашнего и после только что случившегося касания. Мне нужно было вернуть нас на землю. На что-то конкретное. – Ладно, – сказал я, откидываясь на подушку, – Расскажи про того ученого. Он из Кангутава, говоришь? Это была уловка. Грубая смена темы, чтобы дать ему опору, к которой он привык — к делу, к миссии, к практическим деталям. И она сработала. Джонни фыркнул, и часть привычной маски вернулась на лицо, хоть и криво. – Да, блять. Чокнутый старикашка. Зовут… Хелмут. Хелмут Шмидт, кажется. Раньше пас мозги богатых киборгов в приватной клинике, пока не понял, что лучшие мозги — это те, что уже наполовину сгнили от свободы. Сбежал в Пустоши, ковыряется в древнем железе и ноет про «потерянную аутентичность», – Он украдкой бросил на меня взгляд, проверяя реакцию, – Ненавидит меня лютой ненавистью. Если еще жив. Считает, что я продал панк-рок корпорациям, сделав из него товар. Возможно, он прав. Мой взгляд упал на стол, где рядом с пустой банкой из-под синтокофе лежал матово-черный чип – трофей, купленный ценой исповеди. – Ты смотрел, что там? – я кивнул в его сторону, стараясь, чтобы голос звучал ровно, деловито. Джонни, который снова уставился в потолок, лишь перевел взгляд на чип. Его лицо не дрогнуло. – Нет, – отрезал он, – Боюсь, что увижу там один большой «иди нахуй». В любом случае этот Шмидт нам нужен. Он знал системы лучше, чем Арасака знала свои задницы. В его тоне снова появились знакомые нотки уверенности, почти высокомерия. Он цеплялся за это, как за спасательный круг. План. Враг. Действие. Всё, что было ему понятно. – Сначала посмотрим, что там, – возразил я спокойно, не спуская глаз с чипа. – Мало ли. Может, там сразу координаты его бункера нарисованы. Или схема той самой двери, которую надо взломать. Проверить – пять минут. А потом уже решим, нужен ли нам этот твой… фанат-пурист. Я нарочно использовал его же формулировку, слегка ее исказив. Это была проверка. Не выведет ли его это из себя? Не вернемся ли мы к прежним перепалкам? Джонни фыркнул, но в этом звуке не было злости. Было что-то вроде… усталого признания. – «Фанат-пурист» – это мягко сказано. Он считает, что я опошлил священное пламя анархии, превратив его в… в мерч для таких вот вроде тебя, малыш, – он бросил на меня быстрый, колючий взгляд, но в углу его глаза дрогнула едва заметная искорка. Не злорадства. Почти что самоиронии, – Но ты прав. Глянуть стоит. Потому что если там написано «добро пожаловать, ловушка», то нам придется ехать с совсем другим выражением лица. Я уже собирался встать, чтобы взять чип, но его голограмма растворилась. Через мгновение он материализовался прямо у стола. Его силуэт на секунду стал плотнее, почти реальным, когда он протянул руку. Пальцы обхватили чип – не прошли сквозь, а именно схватили, с легким, болезненным шипением статики. Видно было, как это ему стоит усилий. Он повернулся и протянул его мне. Не бросил, не кинул – протянул. Простой, человеческий жест. – Давай, герой, – сказал он, его голос звучал чуть хриплее обычного от напряжения. – Включай. Твои глаза моложе. А мои… – он снова растворился и появился на краю кровати. Голограмма дрожала, будто Джонни никак не мог ее собрать, – мои видели слишком много дерьма... и все равно все увидят. Через твои. Последние слова прозвучали не как угроза, а как констатация. Как приговор. Мы были связаны настолько, что у него не было выбора – если я посмотрю, увидит и он. Это была наша общая анатомия, наша общая участь. Я взял чип. Он был теплым от его прикосновения – или это мне только казалось? Вставил в порт на виске. На оптическом импланте в нахлест появлялись таблицы, схемы, карты и прочие данные. И мы оба уставились в это мессиво. Первое, что бросилось в глаза: планы объекта «Осирис» в Сан-Анджело, помеченные грифом «ПРЕКРАЩЕНО. ХРАНЕНИЕ ОБРАЗЦОВ. УРОВЕНЬ АЛЬФА». Здание, похожее на гигантский надгробный камень, вросшее в скалу. Везде, на каждом чертеже, в каждом протоколе — жирная, пульсирующая красным метка «АКТИВИРОВАН: ПРОТОКОЛ «ЦЕРБЕР»». – «Цербер», – голос Джонни был ледяным, ровным, лишенным всего, кроме чистой, концентрированной ярости, – Ну конечно. Не турель, не лазерная сетка. Цепной, блять, пес Арасаки. Страницы технического мануала, которые тут же превращались в отчеты об устранении нарушителей. Я открыл описание охранной системы. «ПРОАНАЛИЗИРОВАНО. КОНТРМЕРЫ РАЗРАБОТАНЫ. ЭФФЕКТИВНОСТЬ: 99,8%». – Это самоубийство. – Давай сначала посмотрим, что еще есть. Я свернул этот файл и открыл следующий – сканы с камер: конвейерные ленты, несущие черные пластиковые контейнеры с маркировкой BIO-HAZARD и знакомыми серийными номерами из 2020-х. В этой же папке брейндансы с кучей помех и поврежденными аудиодорожками. Один из них на секунду прорезал шум — обрывок голоса, крик: «...не подходи к щитку!» — и снова тишина. – Стоп. Назад, – голос Джонни в моей голове был резким, сфокусированным, – Приблизь вот эту хуйню на стене. Рядом с тем местом, где чувак орал. Я мысленно увеличил изображение. Размытые пиксели сложились в металлический ящик, вмонтированный в бетон, с едва читаемой маркировкой. – Щиток? – уточнил я. – Похоже на то, но старый, ручного управления, – пробормотал Джонни, – Посмотри по плану, что к нему подведено. Я переключился на чертеж. Синие линии коммуникаций сходились к этой точке, помеченной: «РУЧНОЙ РЕЗЕРВНЫЙ КОНТУР. АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ПИТАНИЯ СЕКТОРА ГАММА». – Резервный контур, – вслух проговорил я, – Для отключения сектора. – Идеально, – голос Джонни в моей голове стал резче, в нем послышались нотки старого, тактического азарта, – Если этот щиток физический и не замурован в их сеть, его можно сжечь, спалить проводку... вырубить свет в его цифровой будке. Это наша лазейка. Хлипкая, ебучая, пахнущая гарью и надеждой. Такая, на которую я бы сам пошел, не задумываясь. Но там будешь ты. Ищи, где такие точки на других уровнях. Особенно возле «Альфы». Я листал планы, прокручивал схемы. Синие линии коммуникаций расходились по всему комплексу. И я нашел. Еще один щиток, помеченный так же. На уровне ниже. И еще один. И один — в техническом тоннеле, который вел прямо в обход главных шлюзов к хранилищу «Альфа». – Вот, – мысленно выделил я точку. – Прямой путь. Если тоннель не завален. – Если, – парировал Джонни, но уже без прежней безнадежности, – Это гипотеза. Красивая, рискованная и, скорее всего, приманка. Потому что смотри... Он снова развернул характеристики «Цербера», где красным цветом выделены охраняемые зоны. – Он их уже пасет, – тихо сказал я, – Знает все входы и выходы. – Знает, – подтвердил Джонни. – Но если он только пасет... если ему не пришло в искусственную башку, что кто-то полезет не взламывать дверь, а резать провода... Это наш единственный шанс. Остался последний, самый маленький и самый важный файл — уведомление системы безопасности: «ДЕАКТИВАЦИЯ «ЦЕРБЕРА» ВОЗМОЖНА ТОЛЬКО ПРИ ПРЕДЪЯВЛЕНИИ КРИПТО-КЛЮЧА УРОВНЯ 5 (УСТАРЕВШАЯ МОДЕЛЬ, ВЫВЕДЕНА ИЗ ЭКСПЛУАТАЦИИ В 2045). АЛЬТЕРНАТИВНЫХ МЕТОДОВ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНО.» Мое сердце — наше сердце? — колотилось где-то в горле. Я выдернул чип. В тишине комнаты собственное дыхание казалось оглушительным. Джонни уже смотрел на меня. В его глазах горел не страх, а холодный, расчётливый огонь. Тот самый, что когда-то штурмовал небоскребы. – Два пути, – сказал он четко, – Искать ключ. Или надеяться на кусачки и тонну удачи. – У кого может быть ключ? Есть варианты? – Шмидт. Но это было пятьдесят лет назад, блять. Он мог сто раз сдохнуть. Если он жив, если он хоть что-то помнит, если у него не сгорел бункер со всем его хламом… – Джонни замолчал, сжав призрачные кулаки так, что статика затрещала в воздухе. – Значит, разведка, – заключил я, – Сначала глазами. Оценить, реален ли этот тоннель, охраняется ли он. Потом решаем: гоняться за призраком с ключом или точить зубы для проводов. Сильверхенд медленно кивнул. – Именно. План, наконец, обрел четкость, пусть и леденящую. Разведка. Оценка. И только потом — возможно, унизительный, отчаянный визит к человеку, который презирает тебя больше всего на свете. Джонни наблюдал за мной, его взгляд был тяжелым, оценивающим. Потом он резко мотнул головой, будто отгоняя муху. – Но перед тем, как лезть в эту пасть... заедем в одно место. – Сейчас? – я не понял. – Да, – Он уже отворачивался, избегая моего взгляда, – Чтобы.... Блять. Чтобы ты понимал, ради чего все это. Собирайся. И не забудь свое синто-дерьмо с кофеином. Без него ты за рулем уснешь. Он говорил своим привычным, брутальным тоном, но я слышал. Под этой грубостью скрывалось что-то другое. Не приказ. Приглашение. Шаг на свою самую охраняемую территорию. ... Через полчаса мы уже мчались по пустынной дороге в сторону промышленной зоны. Не к Пустошам, куда вели дела. Не в сторону Сан-Анджело. Куда-то в глушь, где неон Найт-Сити был лишь грязным заревом на горизонте. Джонни молчал. Не просто молчал — он был натянут как струна. Сидел, вцепившись призрачными пальцами в панель приборов, и не сводил глаз с дороги. Каждые несколько минут его голограмма дергалась, и он закуривал новую сигарету, хотя предыдущая еще не успевала испариться. Синий дым висел в салоне тяжелым, едким облаком. Я сжимал руль и пытался не сойти с ума от догадок. Куда? Зачем? Что он хочет мне показать? Старую конспиративную квартиру? Место, где его убили? Склад с оружием? Запасы бухла, которое протухло за полвека? Каждая версия была хуже предыдущей. А самое страшное — я не знал, как реагировать. Что от меня ждут? Молчаливого понимания? Вопроса? А если я ляпну что-то не то, и он увидит в моих глазах не то, что надеялся? Он снова захлопнется. На этот раз — навсегда. И это будет моя вина. – Следующий поворот налево, – его голос прозвучал резко, срываясь на хрипоту, – На грунтовку. – Сюда? – не удержался я, глядя на разбитую колею, уходящую между ржавых каркасов заброшенных цехов. Это было похоже на дорогу в никуда. Или на идеальное место, чтобы закопать труп. – Сюда, блять, – он бросил на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то почти паническое, – Не нравится — разворачивайся. Это была не злость. Это был испуг. Испуг того, что я откажусь, не доеду, не увижу. И этот испуг был заразным. – Ладно, ладно, едем, – пробормотал я, сворачивая. Подвеска скрипела на ухабах. Мы погружались в царство ржавчины и тишины. Джонни прикусил сигарету и, не выпуская ее, прошипел: – Еще метров триста. Потом остановись. И… не смейся, понял? Не смейся. Эти два слова вогнали мне в грудь ледяной кол. Значит, там что-то… личное. Сокровенное. И смешное для постороннего. Для такого, как я. Воздух в машине стал густым, как сироп. Каждый мой вдох казался слишком громким. Я уже почти пожалел, что согласился на эту «разведку». Потому что сейчас мне предстояло провести разведку в нем. И от моего первого взгляда, от первой реакции зависело все. – Стоп, – тихо сказал Джонни. Мы остановились перед низким, полуразрушенным ангаром, двери которого были скреплены ржавой цепью и висячим замком, позеленевшим от времени, – Вот здесь. Он не исчез. Не вышел первым. Он сидел и смотрел на эти двери, а его голограмма мерцала так, словно он вот-вот рассыплется от напряжения. Он ждал. Ждал моего движения. Я ненадолго закрыл глаза, собираясь с мыслями, и решительно вышел из машины. – А ключ есть? – я покрутил замок, оценивая возможности открыть без повреждений. – Нет, блять. Ты же наемник, взломай. Его голос прозвучал с привычной издевкой, но в нем была какая-то натужная резкость, будто он проговаривал заученную фразу, чтобы заполнить пугающую тишину. Он не исчезал. Не материализовался рядом. Он сидел в машине и наблюдал. Я чувствовал его взгляд на своей спине, тяжелый и оценивающий. Я достал мультитул, нашел в наборе отмычку потоньше и вставил в скважину. Механизм был старый, простой. Через тридцать секунд раздался глухой щелчок, и цепь, звякнув, упала на бетон. Звук был слишком громким в гробовой тишине этого места. Джонни не спешил выходить из машины, будто специально оттягивая момент, но он смотрел не на меня, а на щель между гигантскими ржавыми створками. – Толкай влево, – сказал он тихо, – Они на роликах. Должны поддаться. Я уперся плечом в холодный металл. Сначала – ничего. Потом раздался скрежет ржавчины, и створка с пронзительным визгом поползла в сторону. Внутри пахло пылью, старым маслом и… чем-то еще. Не плесенью. Историей. Как в музее. Свет из дверного проема упал внутрь, выхватывая из мрака горы покрытого паутиной хлама: старые покрышки, пустые бочки, каркасы чего-то неопознанного. И в самом центре этого царства забвения, под огромным, пыльным брезентовым чехлом, угадывалась форма. Низкая, стремительная, непохожая ни на что из того, что я видел на улицах 2077 года. Мое дыхание застряло где-то в груди. Я обернулся к Джонни. Он стоял в двух шагах, совершенно неподвижно, его лицо было обращено к этой покрытой тайной фигуре. В его глазах, таких обычно колючих и живых, сейчас была какая-то странная, застекленевшая пустота. И в этой пустоте читалось все: и гордость, и боль, и страх, что вот сейчас чехол упадет, а под ним окажется лишь груда ржавого металла. Он не говорил «снимай». Он не говорил ничего. Он просто ждал. И в этом молчании был вопрос, который он не мог задать вслух: «Ну? Что ты там видишь? Ты видишь ее?» Я сделал шаг вперед, к центру ангара. Пыль висела в воздухе золотыми струйками в луче света. Я дошел до чехла, взялся за его толстый, грубый край. Мои пальцы были чуть влажными. И тут сзади раздался его голос, тихий, почти беззвучный, лишенный всего — даже сарказма: – Осторожно. Это было не предупреждение. Это была мольба. Я медленно, аккуратно потянул на себя, уже догадываясь, что там. Грубая ткань поползла, осыпая на пол серебристую пыль, и под ней открылось... Не просто машина. Время. Изогнутые линии кузова, застывшие в середине поворота, будто она мчалась сюда сквозь десятилетия и замерла на полном ходу. Узнаваемые фары, подчеркивающие элегантный дизайн. И краска — не кричащий корпоративный глянец, а глубокий, бархатный зеленый, как хвойный лес в предрассветном тумане. Порше 911. Не музейный экспонат под стеклом, а живое существо, законсервированное в этом ангаре, как в янтаре. Я замер. Не потому, что не знал, что сказать. Потому что все слова внутри меня перевернулись, сломались и сложились в одно простое, оглушительное понимание. – Черт.... Это не железо. Это — он. Та самая часть Джонни Сильверхенда, которую не смогли отнять, разобрать на части, переписать или стереть. Его бунт, его скорость, его стиль, его несгибаемость — все это застыло здесь, в металле и стекле. И он привел меня сюда, чтобы я это увидел. Я обернулся. Он стоял там же, но теперь смотрел не на машину. Он смотрел на меня. Его голограмма была бледной, почти прозрачной от напряжения. В его глазах бушевала буря — гордыня, стыд, надежда и тот самый, детский страх быть непонятым. Я не сказал «вау». Не сказал «крутая тачка». Любые слова были бы кощунством. Я просто медленно провел ладонью по воздуху над капотом, не касаясь, следуя изгибу. Потом посмотрел ему прямо в глаза. – Она... на ходу? – мой голос прозвучал хриплым шепотом. Джонни вздрогнул, будто я выстрелил. Он перевел взгляд на машину, потом снова на меня. Его губы дрогнули. – Аккумулятор, наверное, сел, – выдавил он, и в его голосе впервые за все утро появилась тень знакомой, кривой ухмылки, – А так... под капотом должно быть все, на чем она приехала, – он сделал паузу и добавил тише, глядя куда-то мимо меня, – Как и я. Эти слова прозвучали тише падения пылинки, но для меня они были громче любого взрыва. Я снова посмотрел на машину, на эту зеленую вспышку прошлого в сером царстве забвения. – Когда все закончится... – начал я, и мои слова повисли в пыльном воздухе. Я не закончил. Я не сказал «мы ее заберем» или «прокатимся». Я просто повторил, глядя на него, – Когда все закончится. Джонни ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, и его голограмма на мгновение вспыхнула ярче. Когда он снова открыл их, в них не было ни страха, ни мольбы. Была только усталая, безграничная ясность. Он отвернулся, закуривая, но не ушел. Он ждал. И я понял — разрешение было дано. Больше, чем разрешение. Приглашение. Я медленно обошел машину, ощущая под пальцами прохладу металла. Дверь со стороны пассажира открылась с тихим, масляным щелчком, будто ее ждали. Я сел внутрь. И тут меня накрыло. Запах. Не старой пыли и резины. Запах сигарет «Мальборо», въевшийся в кожу сидений на молекулярном уровне, смешанный с нотами старой кожи, бензина и чего-то неуловимого — пота, адреналина, свободы. Он висел в воздухе, густой и неистребимый, как призрак. Я перевел взгляд на водительское сиденье. На темной коже четко проступали потертости — от частого, долгого сидения. От его джинсов, от его куртки. Справа, на подлокотнике, — едва заметное углубление, где он, наверное, стряхивал пепел. А наверху, в специальном отсеке на потолке, лежали очки. Авиаторы. С тонкой позолоченной оправой и чуть поцарапанными линзами. Они лежали там, будто он снял их пять минут назад, чтобы протереть. Здесь время остановилось не на красивой картинке, а на миге его жизни. Я сидел в пузыре его прошлого, дышал его воздухом, видел следы его тела. И это было невероятно... интимно. Я не смог сдержаться – протянул руку и взял очки. Пластик был теплым — конечно, от солнца, пробивающегося сквозь щели, но в этот момент я мог поклясться, что чувствую остаточное тепло его рук. Мой взгляд сам собой скользнул на водительское сиденье. Я представил его там: живого, настоящего. Руки — эти самые, живые, с тонкими шрамами и выступающими костяшками — сжимающие руль. Запястья в кожаном браслете. Сучковатые вены на сгибе локтя, когда он поворачивает. Грудь, напрягающаяся под тонкой тканью футболки, когда он тянется к рычагу... Жаркая волна прокатилась по низу живота, заставив сжаться пальцы на очках. Блять. Не здесь. Не сейчас. Из машины, через открытую дверь, до меня донесся его голос. Тихий, без единой нотки издевки: – Нашел свой фанатский мерч, малыш? Я поднял на него взгляд. Он стоял, прислонившись к косяку двери ангара, курил и смотрел на меня сквозь дым. Но теперь в его взгляде не было вызова. Было признание. Признание того, что я прошел проверку. Не рассмеялся. Не счёл это хламом. Увидел. Я осторожно положил очки на место, отведя взгляд от водительского сидения, как от огня. – Они тебе еще пригодятся, – сказал я просто, – Когда сядем кататься. Джонни фыркнул, но на сей раз это был звук, похожий на сдавленный смешок. Он оттолкнулся от косяка. – Ладно, хватит ностальгировать по трупам, – Он махнул рукой в сторону выхода, – У нас, вроде как, живая псина ждет. И ключ, которого нет. – Ты прав. Пошли. Я закрыл дверь и подошел к выходу из гаража, но остановился в дверях и обернулся. Я не мог оставить ее так, в пыли. Просто не мог. Вернулся и аккуратно накинул тот же чехол, как делал Джонни пятьдесят лет назад. – Ты зачем это? Я разгладил складку на ткани, провел кончиками пальцев по изгибам крыши – последнее прикосновение, прощание до поры. – Чтобы было, куда возвращаться. Пауза. Потом шорох – Джонни материализовался за моей спиной, ближе, но не касаясь. Я чувствовал его присутствие холодком на затылке. – Суеверный? – Нет. Аккуратный. Я вышел из ангара, задвинул тяжелую створку до глухого стука. Пропустил цепь через скобы. Достал отмычку. Замок щелкнул в тишине пустыря четко и окончательно. Когда я повернулся, Джонни уже сидел в машине, на пассажирском сиденье. Он смотрел вперед, на пыльную дорогу, уводящую прочь от этого места. Ждал. Я сел за руль, завел двигатель. Машина нехотя вырулила с грунтовки на асфальт. Джонни молчал. Я молчал. Дорога вела нас прочь от гаража. Туда, где ждал «Цербер», где не было места нежности, где нужно было смотреть в оба и стрелять первым. Каждый думал о своем. Дорога давно пропала, превратившись в колею среди камней и высохшей травы Пустошей. До «Осириса» оставалось не больше трех километров. – Дальше пешком, – сказал Джонни, вглядываясь в горизонт. Его голограмма в дневном свете была почти прозрачной, но я чувствовал, как он напрягся, – Если эта тварь действительно там, она засечет мотор за километр. Я заглушил двигатель и вышел. Воздух в этой глуши был другим — сухим, горячим, пахнущим пылью и чем-то химическим, въевшимся в почву за десятилетия. Мы двинулись вперед, прячась за выступами скал и ржавыми остовами машин, брошенных тут еще до Корпоративной войны. – Видишь? – Джонни указал вперед, и я поднял бинокль. «Осирис» не был похож на военный объект. С расстояния он казался просто грудой бетона, вросшей в скалу, — заброшенный завод или старая буровая вышка. Ни заборов, ни вышек, ни патрулей. Только несколько спутниковых тарелок на крыше, слишком новых для этого места, выдавали, что внутри ещё теплится жизнь. – Спутниковая связь, – пробормотал Джонни, – «Цербер» тянет данные наружу. Значит, он активен. И голоден. Я опустил бинокль и посмотрел на него. В его глазах был тот самый холодный огонь, что я видел утром. – Тоннель, – напомнил я, – Где он? Джонни указал на восточный склон, где скала образовывала естественную расщелину. Если приглядеться, в тени угадывался темный провал — вход, заваленный камнями, но не полностью. – Технический вход. По плану – самый старый, еще с тех времен, когда тут бурили скважины. Если повезет, о нем забыли, когда строили «Цербера». Если нет... Он не договорил. Не нужно было. – Я пойду один, – сказал я, сбрасывая лишнее снаряжение, – Ты остаешься здесь. Если что — предупредишь. – С ума сошел? – Джонни шагнул ко мне, его голограмма вспыхнула ярче, – Если эта тварь тебя сожрет, я даже не узнаю, как... – Узнаешь, – перебил я, проверяя оружие, – Через мои глаза, помнишь? Ты все увидишь. И если увидишь, что я вхожу в зону поражения — кричи. Я услышу. Он замер. В его взгляде боролись ярость и тот самый страх, что он так тщательно прятал все утро. – Ты идиот, – выдохнул он наконец. – Знаю, – я усмехнулся, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь, – Но это наш единственный шанс проверить лазейку без лишнего шума. Я быстро. Туда и обратно. Я не стал ждать ответа. Развернулся и скользнул в тень скал, оставляя его на страже. Через секунду в голове раздался его голос — тихий, напряженный, но удивительно спокойный: – Лезь по левой стене. Там меньше осыпей. И не дыши, блять, громко. Я тебя слышу так, будто это ты у меня в башке, а не наоборот. Я улыбнулся краем губ. Даже в этой обстановке он умудряется язвить. Я крайне осторожно, медленно пробирался в собачью будку по левой стене. Каждый шаг приходилось выверять — под ногами хрустел мелкий камень, осыпавшийся сверху за десятилетия. Пот стекал по вискам, но я не решался вытереть — любое резкое движение могло сдвинуть камни, и тогда этот тихий, ебучий ад наполнится грохотом. Вход в тоннель, который сверху казался просто тенью, вблизи выглядел как рваная рана в скале. Края оплавлены — старый след от взрыва или выстрела из плазмомета. Когда-то здесь была решетка, но теперь от нее остались только ржавые клыки, торчащие из бетона. – Вижу дыру, – мысленно доложил я, прижимаясь к стене, – Вход открыт. Точнее, его взломали лет двадцать назад и забыли закрыть. – Сканируй частоты, – голос Джонни в голове был тихим, но четким, как щелчок затвора. – Если «Цербер» там, он пасет этот вход. У него там должны быть датчики движения, тепловизоры... все, чтобы встретить гостей с распростертыми объятиями. Я активировал сканер оптики, встроенный в импланты. Перед глазами поплыли цветные пятна — тепловые спектры, радиоволны, движение воздуха. Ничего. Ни писка, ни сигнала. Только гулкое, глухое ничего. – Чисто, – прошептал я, не веря сам себе. – Не может быть чисто, – резко ответил Джонни, – Эта кибертварь умнее, чем просто включать сирену. Она ждет, пока ты зайдешь поглубже. Она... она как паук, Ви. Чувствует вибрацию паутины и только потом бежит жрать. Я сглотнул. Картинка была убедительной. Но назад пути уже не было. – Я внутрь. Я шагнул в темноту. Воздух здесь был холодным, спертым, пахло металлом и чем-то сладковатым — то ли старой проводкой, то ли разложившейся органикой. Свет снаружи проникал только на первые несколько метров, дальше — непроглядная чернота. Я включил фонарь на плече. Узкий луч вырвал из темноты кусок стены, покрытой многовековой паутиной и пятнами плесени. Тоннель уходил вниз, под небольшим углом. Где-то в глубине капала вода. Кап... кап... кап... Звук отдавался в висках, как медленный метроном. – Что видишь? – Голос Джонни теперь был напряжённым, без тени сарказма. – Стены, – прошептал я, продвигаясь вперед, – Кабели вдоль них. Старые, гнилые. Похоже, что освещение тут вырубили еще при консервации, – Я остановился, прислушиваясь, – И воду. Где-то протечка. – Вода – это плохо, – пробормотал Джонни, – Если проводка замкнет, «Цербер» заметит всплеск энергии. Даже если это просто старая труба лопнула. Он анализирует все. Я продолжил движение, стараясь ступать бесшумно. С каждым шагом темнота сгущалась, а воздух становился тяжелее. Казалось, сам тоннель дышит мне в спину, ожидая, когда я сделаю неверный шаг. И тут я его увидел. Щиток. Он висел на правой стене, в нише, почти скрытый спутанными кабелями. Ржавый, покрытый слоем пыли, но целый. Судя по маркировке, которую я подсветил фонарем — тот самый. Резервный контур питания сектора Гамма. – Нашел, – выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, – Щиток на месте. – Не трогай, блять! – рявкнул Джонни в голове так резко, что я дернулся, – Не прикасайся к нему. Сначала проверь, есть ли вокруг него датчики или прочая хуйня. Сканируй поверхность, каждый сантиметр. Если «Цербер» умный, он заминировал эту лазейку первым делом. Я замер, подчиняясь приказу. Включил сканер на полную мощность, медленно повел лучом по ржавому металлу. Зрительный имплант подсветил тонкую, почти невидимую глазу нить, протянутую от верхнего угла щитка к потолку. Я смотрел на нее и думал: пятьдесят лет эта тварь ждала, охраняла, анализировала. И оставила эту дыру специально? Или просто не успела закрыть? Ответа не было. Оптический датчик. Если бы я дернул дверцу, не заметив его... – Вижу, – прошептал я, – Оптоволокно. На разрыв. Джонни выдохнул — звук, полный облегчения и новой тревоги одновременно. – Хорошо. Отлично. Теперь – назад. Тихо, как мышь. У нас есть, что обмозговать. Я начал пятиться, не сводя глаз с нити, боясь даже дыханием задеть ее. И только когда туннель снова вывел меня к серому свету пустоши, я позволил себе выдохнуть. – Я снаружи. – Молодец, – голос Джонни был тихим, но в нем слышалось что-то новое. Не гордость даже. Облегчение, – Теперь валим отсюда, пока этот пес не понял, что кто-то чесал ему блох прямо под носом. Я бежал к машине, чувствуя, как адреналин уходит, оставляя после себя дрожь в коленях. Но в этой дрожи было и что-то еще. Азарт. Мы не решили все за один день, но мы проверили. Теперь у нас было, с чем работать. У нас был план.