Алый, чёрный и белый

Лео любезно встречает меня после ужина. Камера снимает, как он распахивает передо мной дверцу, подаёт руку. Но как только автомобиль двигается с места, атмосфера моментально меняется. — Какого чёрта?! С чего вдруг —со звуком?! «Какохо чёхта? С чехо вдхух со звуком?!» — слышит он. — Я пытался его переубедить. Ты же знаешь Устинова, — Лео делает вид, что следит за дорогой, лишь бы не смотреть на меня. — Все эти мечты о будущем кинематографа, новаторство, он это любит. — Это всё из-за той девочки, Полины! У неё такой голос, она точно его околдовала! О этот голос... Почему нельзя украсть его, как в страшной сказке? Представляя, как я вырываю голос прямо у неё из груди, продолжаю: — Интересно, кто её агент? Кто подсунул её Устинову?! Лео всё ещё отводит глаза от дороги. Не закуривает, не предлагает слова утешения или свою фляжку с коньяком. Будто скрывает что… — Это ты, — на моём лице ярость, достойная самого большого экрана. — Ты с ней работаешь! Он косится на меня и вздыхает: — Только не злись. — Как ты мог? Ты же знаешь, что я думаю о звуковом кино! — Но ты в мире не одна, — он вдавливает педаль газа. — В Америке каждый второй фильм снимают со звуком. Уже строят отдельные театры — только для них. — Но ты представляешь меня! — Я — агент. Я представляю разных артистов, это моя работа, — он всё же достаёт сигарету, открывает окно, холодный воздух врывается в машину. — И, если кино теперь нужны актёры с божественным голосом, я их найду. Машина останавливается, но Лео не торопится выйти и открыть мне дверь. Камера снимает, как мы смотрим друг на друга. Это была бы такая пронизывающая сцена — мои плотно сжатые губы, но широко распахнутые глаза, будто я пытаюсь заглянуть в его душу и найти там совесть. Будущее, оно такое пугающее. — Прости, что не предупредил тебя, — наконец говорит он. — Я подумал, пусть лучше Устинов сам скажет… — Тот ещё сюрприз, — размыкаю губы я. — Да… — он снова вытаскивает из кармана серебряный портсигар. — Это будет всего пара сцен. Устинову хочется попробовать что-то новое. Зато представь, какой будет успех. — Хорошо вышло бы и без звука. — А со звуком ещё лучше. Зажав в зубах сигарету, он открывает портфель и достаёт стеклянный пузырёк. Внутри множество маленьких белых таблеток. — Вот, это мне доктор выдал пару месяцев назад, когда бессонница началась. Я уже в порядке, возьми себе, выспись как следует сегодня, и утром ты поймёшь, что всё хорошо, — Лео протягивает таблетки. — Больше одной не принимай, они очень сильные! Фыркнув, прячу снотворное в карман плаща. А потом, не дожидаясь, пока Лео меня выпустит, ухожу сама, хлопнув дверью авто. Дома я смываю макияж, расчёсываю волосы. В разбитом зеркале снова видится Дана. Она никогда ничего не говорит, только смотрит со своей мягкой, очаровательной улыбкой… Такая могла бы свести с ума многих режиссёров и зрителей, но я не позволила. Моя рука с пистолетом, она даже не дрогнула. Первый день съёмок — на следующей неделе. Мы заканчиваем работу над историей с убийством мужа, снимаем последние сцены в павильоне. Я получаю остаток гонорара; картину отдают на монтаж, и мы с Антоном бросаемся в новую. Устинов арендует целый павильон для своего фильма, и никто нам не мешает. В первый день он лично приветствует всю съёмочную группу. Пусть сам Устинов не вышел ростом, голос, полный уверенности, разносится по площадке: — Начнём со сцены, где Парис отдаёт яблоко Афродите, а она обещает, что Елена станет его женой. Антон, Полина, гримёры ждут. Полине отдали роль богини любви и красоты, и я уверена— она будет прекрасно смотреться в тунике, с фальшивыми золотыми украшениями. Я играю Елену. Это не роль богини, зато почти всё экранное время достанется мне. Полина, встав на цыпочки, шепчет прямо на ухо: — Я так волнуюсь! О этот голос! Камера могла бы снять, как я хватаю её за волосы и вырываю волшебный голос прямо из горла. Нет, я пообещала себе, что никогда больше так не поступлю. Тот раз с Даной был единственным и последним. Устраиваюсь на стуле в тихом углу, перечитываю сценарий, когда на площадке появляется Лидия. На ней множество украшений, пальто небрежно наброшено на плечи. Она проходит по площадке, наступая на провода, а когда кто-то недовольно вскрикивает — закатывает глаза. Конечно, в театре ведь нет проводов. Лидия… кого я обманываю? Её настоящее имя — Лариса; Лидия — это псевдоним для афиш. Когда-то мы играли в одном театре. Она получала главные роли, а я те, в которых почти не было слов. Это Лидия заявляла, что я хотела пойти в балет, но не взяли, мол, ноги кривые. Что, между прочим, очень даже неправда! Скоро я надену греческую тунику, и вся площадка увидит, насколько у меня красивые ноги. Газета Иварса много бы заплатила за их фотографию. Когда я ушла в кино, Лидия распускала слухи, что я нашла себе богатого покровителя. Иварс в своё время написал много мерзких статеек на основе этих слухов. На самом деле она завидует. Это моё имя на каждой афише, мои фильмы смотрят по всему миру — смотрят и пересматривают! А она так и играет в том же театре на маленькой сцене. Лидия снимает шляпу и бормочет: — Ну и вонь тут. Согласна, ароматы не очень, но я давно знаю Лидию — и она слишком любит драматизировать. Помощник режиссёра кричит, моя очередь гримироваться, и мы расходимся, даже не поздоровавшись. — Следующей снимаем первую встречу Елены и Париса! — оглашает Устинов. Кроме массовки, здесь задействованы все актёры — Полина, в образе богини, тайно наблюдающей за нами, Лидия, играющая Пенелопу, мою сестру… И, конечно, Антон. Он играл моего мужа, жениха или любовника в стольких картинах, мы уже почти семья. Хватает одного взгляда, чтобы понять, кто моя соперница. Лидия зажимается перед камерой. И пусть роль Полины не такая большая, она знает, как показать себя перед объективом. Поправляет прядь волос, посылает камере улыбку, достойную богини красоты. Я не собираюсь злиться на эту девочку. Не буду! Я найду другой способ. Сняв сцену с первого дубля, мы берём перерыв — пока переставляют свет. Антуан выходит покурить, я за ним, поболтать и подышать воздухом. Встаю с ветреной стороны, придерживаю одежды — лёгкая ткань туники норовит открыть слишком многое. Антон успел где-то достать свежую газету и теперь протягивает её мне: — Вот, почитай, — она открыта на нужной странице. — Мне это гримёрша дала. Тут кое-что интересное о нашей приме. Статья написана Иварсом. Он рассказывает о нашем обеде с Устиновым — откуда только узнал? — о новом фильме, ехидничая на тему того, что режиссёры снова и снова переснимают классические сюжеты, а не ищут новые идеи. Скольжу взглядом по строчкам: — И что тут, ничего особенного. — Анечка, почему ты всегда такая нетерпеливая? — вздыхает Антон. — Нужно дочитать до конца. Просматриваю последние абзацы: «…на роль Пенелопы режиссёр пригласил Лидию Казанскую, больше известную по её выступлениям в театре на старом Арбате. Что же произошло? Почему эта дама, прославившаяся своими высказываниями «Кино — дело падших женщин (точную цитату я не могу привести в газете, которую читают почтенные люди)», решила присоединиться к этому грязному искусству?» Камера крупным планом берёт моё лицо — губы изгибаются в улыбке. Если Иварс продолжит писать такое о Лидии, может, я и схожу с ним на ужин. «…продажность не просто так была упомянута в статье. Печально известная Стелла Нильская-Фреймер, единственная наследница угледобывающей империи своего многострадального отца, несколько дней назад была замечена на обеде с Николаем Устиновым. Могла ли она обсуждать роль для своей близкой подруги? Говорить о том, насколько близкой, опять же, не позволяют приличия». Камера показывает, как я закрываю газету и смеюсь — прямо в объектив. Антон тоже хихикает, мило сморщив нос. — Так Стелла купила ей роль? — говорю я. — Так говорят. Захотела увидеть свою фаворитку на экране — и сразу у Устинова. — И как он на это согласился? — Он жаловался мне, что бюджет фильма вышел просто огромным. Ответ очевиден, нет? Помощник Устинова распахивает дверь и зовёт нас; перерыв окончен. Антуан гасит сигарету о край урны и потягивается. — Время творить магию! Спешу следом, приподняв полы туники. Всё ещё не могу перестать улыбаться. О связи Лидии и Стеллы знают все. Стелла, я пару раз видела её на приёмах, очень богата и очень любит женщин. Настолько богата, что все закрывают глаза на эту склонность. Хотя и не прочь обсудить её любовниц, пока наследница не слышит. Любовниц, кстати, немало — Стелле нравятся поэтессы, художницы, актрисы… Лидия оказалась самой постоянной, они уже полгода вместе. Но какая разница мне? Пусть хоть купит Лидии все возможные роли, талант за деньги приобрести нельзя! Моя новая гримёрка в самом конце коридора: тут тихо и не долетают всякие неприятные запахи. Распахиваю дверь, ожидая увидеть гримёршу, но сталкиваюсь с Полиной: — О господи, простите… Кадры с её лицом подошли бы для какой-нибудь драмы. Она ещё молода, совсем не умеет скрывать эмоции, играть не только перед объективом. — Что случилось? — Для вас передали посылку, я сама отнесла её в гримёрную. И решила открыть, — она шмыгает носом. — Простите, пожалуйста, я просто сдвинула крышку, не смогла удержаться! Думала, там какой-то подарок! Я ещё не получала подарков. Вот любопытная девчонка! Но я, в отличие от неё, умею держать лицо. И, не дрогнув, спрашиваю: — Что же там было? Она снова начинает дрожать и бормотать про кровь, поэтому приходится отстранить её с дороги. В гримёрной горит свет, коробка лежит на туалетном столике. Бантик уже развязан, и я срываю крышку, а потом… Мне требуется всё самообладание. Камера не может передать этого. На плёнке получилось бы серое пятно на белом, но я вижу буйство красок. Кровь залила подарочную бумагу, плоть такая сочная, будто ещё живая. Это сердце. — Чьё оно?.. — бормочет Полина из-за спины. — Неужели?.. — Свиное или коровье? Не знаю, — бросаю крышку на коробку. Первое впечатление прошло, и больше я не боюсь. Но точно не хочу прикасаться к этой штуке. Нужно бы вызвать одну из уборщиц — Кто мог?.. — Мой странный поклонник, — угадываю её вопрос я. Полина перестаёт всхлипывать, в глазах появляется интерес: — Тот, о котором пишут в газетах? Я думала, это слухи. Он правда присылает вам мёртвые цветы и письма с угрозами? — Да, именно он. — И вам не страшно? — Это неплохая реклама, — я пожимаю плечами. — Ты же хотела у меня поучиться? Так знай, такие вещи — отличная пища для сплетен. Мне они не вредят, но многие читают статьи в газетах. И ходят в кино, снова и снова, чтобы взглянуть на меня. — Вы рассказываете о них репортёрам? — О, они сами всё отлично узнают. Морщусь: некоторые знают слишком много. Но не стоит расстраивать Полину, и я поворачиваюсь к ней с улыбкой:   — Ты придёшь на празднование первого дня съёмок? — Я бы хотела, но не знаю в чём идти. — Выбери красное, — я снова осматриваю её с головы до ног и киваю. — Тебе пойдёт. Это традиция: Устинов всегда празднует окончание первого дня съёмок, устраивая фуршет прямо на площадке. Столики с закусками среди осветительных приборов, бутылки шампанского в ведёрках со льдом у декораций античных дворцов. Когда я захожу, все глаза — и камера — направлены на меня. Это уже не тихий обед с группой. Здесь множество журналистов, меценатов, продюсеров. Лео всегда говорил, в таких местах нужно показывать себя в лучшем свете. Поэтому я беру бокал и старательно улыбаюсь всем. Может, здесь я найду свою следующую роль? Сам Лео тоже пришёл, болтает с актёрами из массовки. Серый костюм с небесно-голубой сорочкой ему особенно идёт. Я собираюсь подойти перекинуться парой слов, когда дверь распахивается и все разговоры стихают. Я видела Стеллу всего пару раз — и всегда поражалась сиянию бриллиантов. Говорят, она их коллекционирует, как и любовниц. Одна её серёжка могла бы оплатить аренду моей квартиры на год вперёд. Стелла раскланивается со всеми — или все раскланиваются перед ней? В левой руке мундштук с сигаретой, в правой — бокал. За ней с кислым лицом собачонкой ходит Лидия. Слишком много киношников, это не её изысканные театралы. Появляется Полина в красном платье — ей действительно идёт, с этими тёмными локонами и большими глазами. Замечаю Иварса: волосы сияют как бриллианты Стеллы, в руках блокнот и перо. А он, увидев меня, торопится наперерез. — Что вы думаете о будущем звуковых фильмов? Вопрос, который мне стоило бы ожидать. Не успеваю ответить, за спиной появляется Лидия: — Может, лучше спросить об этом того, кто умеет говорить? Спорить с ней — только позорить себя. Поэтому я пожимаю плечами и отпиваю из бокала, пока Лидия разливается: — Этот фильм откроет дорогу другим режиссёрам. Сначала несколько сцен, снятых со звуком, потом целая лента. Немое кино станет пережитком прошлого, — её взгляд скользит по мне, в ожидании реакции. — Как и его актёры. Иварс разворачивается ко мне. На его манжетах пятна чернил, перо хищно нависает над страницей. — Анна, можно ваш комментарий? — Немое кино не умрёт никогда! — я салютую ему бокалом. — А сейчас прошу меня извинить. Отворачиваюсь — и камера поворачивается тоже. Только она видит, как я позволяю эмоциям взять вверх, вылиться в гримасу. Чёртова Лидия! Пусть она горит в Аду со своим голосом! Мне бы ещё бокал, чтобы прийти в себя. Вечеринка заканчивается, и я беру такси до дома. В квартире сбрасываю туфли, снимаю шляпку, смотрюсь в разбитое зеркало. Там моё лицо, десятки моих лиц. В объективе камеры, на афишах, в кинотеатрах… Я всегда там буду. А вместе со мной будет Дана, улыбающаяся Дана, Дана, которая видит меня насквозь, которая столько лет не оставляет в покое! Немое кино не умрёт никогда. Я не позволю.