Алый, чёрный и белый

После нескольких дней соседства с Лидией и утомительных съёмок, обед с Полиной становится глотком свежего воздуха. Приятно вырваться с площадки, вместо костюма надеть своё любимое платье, накинуть на плечи жакет и выбрать шляпку. Полина, кажется, отошла от потрясения после смерти Устинова — она ещё не светится, как раньше, но её глаза больше не наполняются слезами. Я стараюсь её разговорить: болтаю о съёмках, фильмах, всём подряд. Пересказываю истории, которые слышала на ужинах у Стеллы. Камера иногда снимает слабую улыбку на её лице. Надеюсь, материала хватит для полноценной сцены. Приносят десерт, я облегчённо вздыхаю: хотя бы обед обошёлся без разговоров о покойниках. Но Полина напоминает: — Похороны уже через три дня. Опускаю ложку для крем-брюле. Стараюсь не смотреть на неё, вдруг металл, как зеркало, отразит знакомые лица. — Понятно. — И он сказал ещё кое-что, — она смотрит на меня, широко распахнутыми глазами. — Они с адвокатом открыли сейф в доме Устинова. — Там были деньги? — Плёнка. Я снова отрываюсь от десерта. Что за плёнку Устинов прятал в сейфе? Конечно, это может быть какой-то экспериментальный фильм... Но, кажется, я знаю, что на ней. Полина, ничего не подозревая, продолжает: — Он распорядился проиграть её на похоронах. — Они посмотрели её? — Нет, нельзя ведь, — она пожимает плечами. — Не знаю, как они удержались. Сердечно попрощавшись, мы расходимся. Смотрю на часы — до вечерних съёмок достаточно времени. Стоит заехать домой, захватить несколько вещей. Парадная встречает тишиной и прохладой. Неторопливо поднимаюсь по ступеням, эхо вторит моим шагам. Нет, подождите, это не эхо. Камера взлетает в воздух, снять, как я оборачиваюсь и встречаюсь взглядами с ним. На несколько ступенек ниже стоит Иварс. В руках у него букет мёртвых цветов. Такие же неизвестный поклонник доставлял в мою гримёрку — вместе с угрожающими записками. Немая сцена. Мы с Иварсом смотрим друг на друга, пока я не решаю, пауза слишком затянулась. С усилием беру контроль над голосом: — Что тебе нужно? — Я всё ждал, пока ты вырвешься из дома Стеллы. Следил за вашим обедом с этой девочкой, — Иварс делает шаг вперёд, а я отступаю, мы будто танцуем. — Ты никогда не замечаешь, что за тобой наблюдают. Наверное, слишком привыкла к этому. — Что тебе нужно? — повторяю я реплику. Иварс отвечает просто: — Ты. Я с таким уже сталкивалась. Цветы, романтика, предложение руки и сердца. Но этот поклонник, он настойчив. — Я присылал тебе цветы и шоколад, писал письма, ты не отвечала. Потом я решил показать, как серьёзен, и начал посылать другие цветы, — говорит Иварс, продолжая подниматься. — Я даже отправил тебе сердце… — Это было гадко! — вырывается у меня. Хотела бы я удивиться, но сочетание мерзкой натуры Иварса и всех этих поступков кажется таким… Обыденным. — Я звал тебя на обед, приходил по ночам и сидел у тебя под дверью… Писал про тебя, как одержимый. Он переходит на звенящий шёпот, а я почти дошла до своего этажа, скоро пятиться будет некуда. Но Иварс неожиданно опускается на одно колено и протягивает мне мёртвый букет. — Я готов тебя простить. Давай начнём всё сначала. — Это приглашение на ужин? — тяну время я. — Ужин, гостиница… А через месяц мы поженимся. Я буду счастлив с тобой. Ты согласна? Его глаза сияют. А я смотрю на поникшие цветы, на его прилизанные волосы и, наверное, не могу сдержать эмоций. Потому что Иварс вкрадчиво говорит: — А если ты не согласишься, я могу тебя убедить. — Как же? Последние два шага назад, вот я у своей квартиры. Открыть бы замок, вбежать внутрь и захлопнуть дверь, но я не успею. И он не отстанет. Никогда. Я вижу это по его глазам, оскалу, пальцам, сжимающим бедный букет. — Видишь ли, — продолжает Иварс. — Я давно наблюдаю за тобой. Я всегда рядом. — Правда? Нашариваю в кармане жакета ключи. Может, получится? — И в тот день, когда умер Устинов, я был рядом, — Иварс поднимается с колен. — То есть, когда его убили. Сейчас я должна держать лицо. — Я этого не делала. — Не говори ерунды. Я нашёл пустой пузырёк снотворного в кармане твоего плаща. Кстати, я забрал его и спрятал в надёжном месте. Тебе нужно быть осторожнее, вдруг кто-то узнает. Пальцы на ключах разжимаются. — Ты ничего не докажешь. Иварс усмехается: — Это будет моё слово против твоего. Все узнают. Твоё лицо во всех газетах с заголовком «Убийца». Знаешь, что это будет? Не успеваю ответить. Дверь квартиры открывается. — Скандал, — раздаётся голос Лео. Теперь это сцена для троих. Я стою у двери, Лео в проходе — без пиджака, в одном жилете, Иварс всё ещё сжимает цветы. — Что ты здесь делаешь? — произносит он мою реплику. — Я обещал Ане присмотреть за квартирой. Хотел поймать таинственного вандала. И вот он объявился. Лео перешагивает порог, я отступаю за его спину. Самый лучший агент в мире! — Тогда ты всё слышал. Убирайся с дороги! — Иварс взмахивает букетом, будто это меч, лепестки летят на пол. А Лео пожимает плечами. — Слышал что? Выдуманную историю о пузырьке снотворного? Никаких доказательств у тебя нет. — Но я… — К тому же, я опросил соседей. Они видели, как ты приносил цветы и коробки, и приходил сюда ночью. Они узнали тебя по фото, — на его лице мелькает торжествующая улыбка. — Ты одержимый, сумасшедший, и твоё слово ничего не стоит. Иварс открывает и закрывает рот, как та мёртвая рыба, которую он мне подкинул. Настроение сцены велит сохранять хладнокровие, но я тоже не могу сдержать улыбку. Это и становится спусковым крючком. С криком: «Ты моя!» Иварс бросается на нас. Лео, мой верный Лео, встаёт на его пути. Один лёгкий толчок, Иварс отлетает к перилам. Он должен был заработать пару синяков и утихомириться. Но эти чёртовы сломанные перила, о которые я постоянно рвала перчатки, не выдерживают его веса. Он летит вниз. Без вскрика, без звука. Совсем как в кино. Лео бросается вперёд, тянет руку, но поздно. Когда я медленно подхожу к провалу, Иварс лежит внизу. Цветы он забрал с собой, и мёртвые лепестки кружатся в воздухе, опускаясь на его тело. Камера снимает эту сцену, зависнув в воздухе. Устинову бы понравилось. Через три дня Антуан везёт меня к крематорию. Прошло время прощания. На стене соседнего дома, которую хозяева любезно согласились предоставить, — белый экран. Перед ним выставляют ряды стульев. Антон обещает занять нам места, а я иду к Лео, который курит неподалёку. Беру сигарету, но не зажигаю, просто верчу в пальцах. Реквизит, для настроения сцены. Вот и моя первая реплика: — Ты уже видел плёнку? — Конечно, нет. Никто не посматривал её до похорон. Это воля Устинова. Тело Иварса остыло в прозекторской. Полиция опросила меня, Лео и соседей, и установила причиной смерти несчастный случай и безумие Иварса. Лео ждёт суд, ему запретили покидать город, но я знаю, он выберется. Присяжные точно будут на его стороне. Соседи стали вдвое больше перешёптываться за моей спиной. А я последние дни почти не выходила из квартиры, Виктору даже пришлось отложить сьёмки. Я знаю, тело Устинова скоро сгорит в печи. Знаю, кто в этом сценарии, убийца. А ещё — всё это знает он. Лео вертит в руках серебряный портсигар. На крышке я вижу отражения лиц Даны и Устинова. Они никогда не оставят меня в покое. — Тебе нужно сдаться, — наконец говорит Лео. — Я постараюсь замять это дело. Возможно, получится отправить тебя в клинику вместо тюрьмы. Я ждала этого разговора три дня и теперь совсем не боюсь. — Ты думаешь? — Я постараюсь. — Я думала, ты должен меня защищать. Снова не могу сдержать эмоций, показываю обиду на камеру. А Лео сжимает мою ладонь. — Я защищаю тебя от себя самой. А ещё я должен спасать других актёров. Кто знает, когда та же Полина покажется тебе угрозой. Снова смотрю на портсигар. Да, представить здесь можно и милое личико Полины. Такие как она приближают приход страшного мира, где балом правит звуковое кино. — Я хочу, чтобы ты сделала это сама. Иначе мне придётся пойти в полицию. Лео собирается продолжить, но я качаю головой. — Ты прав. Я всё сделаю. Давай завтра утром поедем туда вместе. Лица Устинова и Даны. Возможно, это единственный способ заставить их исчезнуть. Лео опускает портсигар в карман и подаёт мне руку. Камера показывает, как он ведёт меня к экрану, как мы садимся в первом ряду. Рядом Антон, Полина, которая снова не может сдержать слёз, а ещё Стелла в чёрных мехах и мрачная Лидия. Вся труппа. Устинов не хотел никаких речей и соболезнований. Только кино. Когда проектор начинает работать, я сразу узнаю эту сцену. Вот я с пистолетом в руках. А вот и Дана. Я стреляю — и на лице не отражается ни капли сомнения. Дана падает, камера трясётся, оператор чуть не уронил её с подставки. А я смотрю на своё лицо. Это так странно, будто смотришься в зеркало. Зеркало, где я тоже мертва. Вот от чего Лео пытается меня защитить. Это лучшее, что Устинов когда-либо снимал. Я знаю. Антуан наклоняется и шепчет: — Если ты и правда это сделала, я понимаю, почему. — Да, — отвечаю я. — Ради искусства.