Алый, чёрный и белый

Тихое место находится у Стеллы в библиотеке. Опускаюсь в кресло у окна, раскрываю сценарий. Не бог весть что: призраки, ссоры с новым женихом, неожиданное появление священника, но бывает и хуже. Дверь со скрипом открывается. Это мог быть Антон, помощник режиссёра, служанка, кто угодно. Но не успеваю я обернуться, створка с грохотом захлопывается, снаружи раздаются быстрые шаги. Кажется, кто-то не рад меня видеть. Пожав плечами, начинаю воссоздавать в уме образ героини. Какая она теперь — уверенная в себе? Готовая броситься с головой в водоворот новой жизни, радостной и счастливой? Она убила того, кто стоял на пути, и теперь будущее кажется не туманным, а радужным. Но что она чувствует, когда не может уснуть ночью? Чьё лицо видится ей в отражении в зеркале, в каждой тени? Она думала, всё будет просто, но это совсем не так. Снаружи снова раздаются крики, но — не похожие на другие. Мне больше не хочется возиться со сценарием, свернув листы в трубку, спешу в сад, чтобы успеть к кульминации. Режиссёр, работники сцены, все собрались в кольцо. И когда я наконец пробиваюсь через толпу, сталкиваюсь взглядами с Иварсом. Выглядит он не очень: пиджак порван, шляпа лежит на траве. Его держат, заломив руки, знакомые мужчины в тёмных костюмах. Толпа расступается как воды океана: в кадре появляется Стелла. Мне нравится её уверенная улыбка, поднятый подбородок — я не смогла бы сыграть лучше. Когда она заговаривает, все затихают: — Кажется, у нас незваный гость. — Вы не можете ограничивать свободу прессы! — кричит он. — Вы в моих частных владениях, и я могу делать всё, что хочу, — Стелла пожимает плечами. — Будь мы друзьями, я бы вас пустила. Но после тех инсинуаций, которые вы написали обо мне и моей доброй подруге Лидии… Нет никакого желания это делать. Вот из Иварса актёр тоже никудышный. Он не сдерживает ярость, пытается подняться, но охранники не позволяют. И, надо признать, вид поверженного Иварса очень радует. — Уведите его, — бросает Стелла. — И не вздумайте лезть сюда снова. В следующий раз вас могут не просто немного помять. Когда Иварса утаскивают к воротам, мы на миг сталкиваемся взглядами. Такой ярости я не видела ни в одном фильме, даже самом жестоком. Но гримёрша хватает меня под локоть и тянет готовиться к съёмкам. Слуги Стеллы устраивают в саду целый стол с закусками для съёмочной группы. Мне уже наложили грим, поэтому могу только сидеть рядом и прислушиваться к запахам. Хозяйка снова появляется, в руке бокал вина, на лице — торжествующая улыбка. — Могу я присесть? — Конечно. Я настраиваюсь на роль и разговоры со Стеллой могут помешать. Но трудно отказать той, кто уступила нам целое поместье. — Надеюсь, этот павлин вам не помешал? — спрашивает она. — О, нет. Хотя он распускает всякие грязные слухи в газетах. Знаете, — я могу спокойно это сказать. — Слухи об убийстве. — Могу догадаться, — Стелла качает бокалом в мою сторону. А потом неожиданно меняет тему. — У вас нет машины? Как вы добираетесь? Это неожиданный вопрос. Я больше не невеста в огромном поместье с призраком. Я снова актриса, которая оправдывается перед богатой меценаткой: — Машина мне пока не по карману. Но есть такси, и друзья меня подвозят. Например, Лео или Антон. — Думаю, это не очень удобно. А эти болтливые таксисты, он них постоянно несёт дешёвым табаком! Вы могли бы остановиться у меня. — Что? Надеюсь, сейчас камера выключена. Этот момент полного непонимания. Я ожидала, что Стелла попробует «прощупать почву», но она сделала это так… Будто походя. — Считайте это помощью режиссёру. У меня десяток свободных спален, — продолжает она, покачивая бокалом. — Актриса всегда будет на площадке. С губ чуть не срывается: «Ну так дайте комнату и Антону, и всей группе», но я вовремя прикусываю язык. Пусть Стелла и решилась на такое предложение, ведёт она себя достойно. В голове раздаётся голос Лео: «Нельзя портить отношения с покровительницей». И я говорю: — Спасибо, это очень щедро! Я подумаю. Стелла кивает и оставляет меня одну. Перед тем, как снова углубиться в сценарий, я думаю: никогда, никто, ни мужчина, ни женщина не заставит меня прыгнуть к ним в постель ради роли, или денег, или комнаты в роскошном особняке. Я отклонила десятки таких предложений — и Стелла тоже может ни на что не надеяться. Поэтому вечером Антуан везёт меня домой. Мы обсуждаем съёмки, смеёмся. Заперев дверь, я принимаю ванную, включаю ночник, падаю на кровать. Так приятно побыть в тишине после этого безумного дня. Я несколько раз просыпаюсь ночью — кажется, сосед опять напился и шумит на лестнице — но снова проваливаюсь в сон. Утром готовлю себе завтрак, мою голову, собираю волосы, стараясь не обращать внимание на лица в зеркалах. И когда я, одевшись, выхожу из квартиры, наступаю на красное. Алая лужа прямо под дверью… Я смотрю на красные потёки, делаю шаг вперёд, поднимаю взгляд. Дверь и стена рядом, всё исписано одним словом: «Убийца» «Убийца» «Убийца» Кто бы это не сделал, они были здесь. Ночью. Пока я спала. Я опаздываю на съёмки и выслушиваю нотацию от Виктора. Под ногтями осталось немного красного, так и не смогла его вымыть, сколько бы я не тёрла руки мылом, иногда поднимая глаза на зеркало. Из него на меня грустно глядел Устинов. Мы снимаем несколько дублей одной сцены: я прячу страх, заставляю руки не дрожать. Виктор, получив, что хотел, отпускает нас на перерыв. Мне бы отдохнуть или пообедать, но камера торопливо следует за мной, разыскивающей Стеллу в коридорах особняка. Слуги говорят, она в библиотеке. Застаю её там с томом Шелли в руках. У книжных полок я принимаю её предложение. Единственный, кому я рассказываю о крови, — Лео. Он всё же мой агент, и спасать меня — его работа. Но, конечно, не говорю, об убийстве ни слова, называю надписи просто: «Угрозы». — Значит, написано кровью? — вздыхает он. — Наверное. Или чем-то похожим. Лео качает головой. — Когда этот кошмар закончится? А что именно они пишут? — Всякие гадости? Какая разница! Нужно с этим разобраться, а то я уже дома жить не могу! — в качестве доказательства я хлопаю по матрасу. Стелла отдала мне чудесную угловую спальню: с двумя окнами, большой кроватью и гардеробной для всех платьев. Ключ лежит у меня в кармане. Иногда я гадаю, есть ли у хозяйки дубликат. — Я попробую с этим разобраться. Но если что, готовься идти в полицию, — Лео поднимается с кресла около трюмо. — Ты со всем справишься! — Я не волшебник. — Нет, ты точно он! Лео на секунду улыбается, а потом снова мрачнеет. — Ты знаешь, что Устинов назначил меня распорядителем похорон? — Нет. — Я сам не знал, пока не написал его адвокат. Теперь нужно заниматься ещё и этим, — он поправляет изумрудный галстук и вздыхает. — Я не жалуюсь, это честь так помочь старому другу, но… — И так работы много? — Да. Он берётся за ручку двери и бросает, будто бы невзначай: — А эти надписи… Ты уверена, что они не связаны с его смертью? — Конечно, нет! Он качает головой — ну совсем не умеет скрывать эмоции — и скрывается за дверью. Падаю на подушки и вздыхаю. Лео точно что-то подозревает, но как лучший агент, он всегда будет меня защищать. Как бы он не кружил вокруг, какие бы догадки не жили в его голове, он ничего мне не сделает. Повернув голову, бросаю взгляд в зеркало на трюмо. Там снова отражаются лица Даны и Устинова. В который раз, уже в который раз… Я плохо сплю этой ночью. Они преследуют меня, не собираясь уходить, отправляться в рай, ад, куда угодно! Кричу, умоляю оставить меня в покое, но ни звука не вырывается изо рта. Мы будто в фильме, настоящем немом фильме, и я ничего не могу сказать, никак не оправдаюсь перед Даной, на платье которой так много крови, и Устиновым, с его грустным взглядом. Проснувшись, я долго сижу на кровати, отвернувшись от зеркала. Вдруг они снова там, смотрят на меня. За завтраком Стелла говорит, что я плохо выгляжу. Лидия торжествует, но, когда хозяйка продолжает заботливо расспрашивать о моём самочувствии, становится всё мрачнее. Она сама превращается в призрака, в безмолвную тень, которая следует за нами от сцены к сцене. Режиссёр не решается выгнать с площадки любовницу покровительницы. Чаще всего она стоит в углу, скрестив руки на груди, и ждёт, когда я совершу ошибку. А я назло ей стараюсь играть ещё лучше. Когда камера выключается, поворачиваю голову в её сторону — но наш злобный призрак исчез. Я бы пережила момент триумфа, но Виктор кричит, что хочет дубль с другого ракурса. У нас нет времени пообедать, Виктор хочет захватить естественный свет. Нет времени даже перевести дух: я играю, репетирую, поправляю грим и снова играю. Когда Виктор наконец отпускает нас, нет сил даже снять костюм. Дохожу до комнаты, дёргаю дверь и думаю, что заблудилась в особняке — на моей кровати сидит Лидия. Она снова босая, на ночную сорочку наброшен халат. Рукава слишком длинные, я замечаю на кармане инициалы: СН-Ф. В руках у неё — газета. — Я тут принесла тебе полистать в перерыве между съёмками, — она хихикает. Делаю шаг вперёд, но дверь оставляю приоткрытой. Лидия шуршит листами и начинает читать сама, её идеально поставленный голос переносит меня на сцену театра: — «Похороны известного режиссёра Николая Устинова назначены на 20 августа. Среди приглашённых, как узнал ваш покорный слуга, будут…» Нет, это неинтересно! — она скользит взглядом по заметке. — А, вот! «Смерть режиссёра остаётся загадкой. Полиция в очередной раз признала свою некомпетентность. Было ли это самоубийство творца, который оставил свой последний фильм, свою лебединую песню, незаконченным, или же жестокое убийство? Кто знает? Из своих источников мы выяснили, что погибший распорядился о показе неизвестного фильма на своих похоронах. Что это, причуда или признание? Какие секреты хранятся на той плёнке?» Узнаю стиль Иварса; он вцепился в эту тему как бульдог. А Лидия опускает газету и смотрит на меня: — Ничего не хочешь сказать? Сделать признание? Камера берёт моё лицо крупным планом. Самый внимательный критик не увидел бы тени сомнения или вины. — В чём? Лидия закатывает глаза и злобно шипит: — Ты всё равно проколешься! Тебе не может постоянно везти! Она швыряет газету на ковёр, поднимается с кровати. Даже босиком она выше меня. А ещё: от неё несёт виски с содовой. Вишнёвой. — А я буду ждать! Сколько угодно. Покачиваясь, она удаляется из комнаты. Дубль, снято! А если серьёзно: я начинаю волноваться за здоровье бедняжки. Закрыв дверь, опускаюсь на кровать. Кроме газеты принесли ещё письма — Лео переслал их из моей квартиры. Внимание привлекает нежно-голубой конверт, на нём имя Полины. В письме она спрашивает, как дела на съёмках нового фильма и предлагает пообедать вместе. Почему бы и нет? Сажусь за трюмо, чтобы написать ответ и снять макияж. А газету комкаю и отправляю в мусорку. Это ничего не значит, Иварс просто собирает слухи. Пусть его газетёнку сожгут. Для съёмок следующей сцены группа заставляет техникой библиотеку Стеллы. Хозяйка маячит на заднем плане, наверное, следит, чтобы никто не утащил ценную книгу. Я, в белом платье, изображаю беззаботную невесту. Но всё меняется, когда появляется призрак. Гримёрша поколдовала над Антоном: синяки под газами, острые скулы, рана в груди — почти как настоящая, но кровь не красная, а чёрная, на плёнке же не видно разницы. Камера снова направлена на меня, и нужно играть, показать ужас, понимание того, что он вернулся, и ярость — он изменил мне, а теперь хочет помешать жить и любить. И пусть все эти эмоции отражаются на моём лице, пусть они будут великолепно смотреться на экране, ничего этого я не испытываю. Только горечь. Мне жаль. Я сделала это ради искусства. И ради себя, признаю: я не могу допустить, чтобы немое кино погибло. Ведь тогда погибну и я. Нам всем пришлось заплатить за это слишком высокую цену, говорю я теням Устинова и Даны, которые стоят за спиной фальшивого призрака. Мне очень жаль. — Снято! Откидываюсь на спинку кресла. Гримёрша подбегает — поправить тающий под светом софитов макияж, а я… Я хочу побыть одна. Но Виктор требует ещё дубль, и мы не можем отказать.