Мякоть арбуза 🍉

      Во-вторых, потому что надо было давно дорогу к нему забыть. В-третьих, наконец, ни к чему хорошему это не приведет, ведь Андрей смутно понимал, через что Марат сейчас проходит, и это напомнило Андрею его собственное — тогда, когда не стало отца. Ему внезапно стало жалко себя и своего поломанного детства, вспомнилось и как сложены были его руки замком на груди, когда его положили в гроб (он потом боялся засыпать в этой позе), и одновременно — как те же самые руки качали его маленького в играх, подбрасывали в воздух, он смеялся и просил ещё; как гуляли они по густому темно-зелёному лесу, отец показывал ему чернику, они обдирали её с куста, и она въедалась черно-красным в пальцы, красила язык.       А со смертью отца эта чернота расползлась по нему пятнами — с языка на тело, на мысли, захватила его. А потом поглотила и всю их семью. Юльке тогда и года не было… Андрей не может ничего вспомнить из того периода, как будто кто-то вытер ластиком, стёр написанное карандашом. Маме ведь тогда уже стало плохо, думали, переезд в Казань что-то решит, развеет её, даст новый свежий старт… Но…       Музыка и учёба странным образом выстраивали его день — не давали свалиться в то, во что свалилась тогда мать: качалась коматозно, смотрела в одну точку, он брал её за плечо, говорил что-то, но она не отвечала, и ему, маленькому, было так страшно — он отбегал, садился за стол и перечитывал ноты, выстраивал всю мелодию у себя в голове снова и снова…       Он так долго не был у неё… месяца два откладывал… Может, ей стало лучше? Может, он её заберёт, и они уедут сегодня вместе? Но он это и в прошлый визит думал, шептал себе обнадёживающе, что это в последний раз, и всё будет хорошо. А теперь? Идёт по коридору этой ненавистной больницы, всё внутри противится быть здесь, и за этим коридором для «нормальных» будет коридор уже для пациентов посерьёзней.       Да чтоб его! Андрей встал как вкопанный, не веря своим глазам.       Суворов сидел в коридоре у кабинета врача.       — Ты чего здесь делаешь? — Андрей подошёл и поддел носком обуви подошву Марата.       Марат поднял на него глаза. Чисто — первый концерт Чайковского. Опус 23… Пальцы всё ещё помнили.       — Не твоё дело. Иди, куда шёл.       — Прилечь решил на пару недель? Отдохнуть? — Андрею это начинало нравиться.       Багровый синяк у воротника футболки. Они ближе, чем люди вокруг о них думают… От этого у Андрея сладко засосало под ложечкой.       — И что так «не твое дело»-то сразу? — Андрей продолжил. Вид такого затравленного Марата его забавлял.       Марат не отвечал. Андрей присел рядом.       — Расскажешь так? Или придётся надавить? — Андрей властно положил свою руку ему на колено в шортах и сжал. Сонная бабка на скамейке напротив встрепенулась и уставилась на них.       — Ишь, разболтался… По телефону-то обычно молчишь, — глухо ответил Марат, но руку не тронул. Замер.       — Понятия не имею, о чём ты. Так какими судьбами? Не часто в психушке знакомого встретишь…       Андрей ослабил хватку и еле заметно передвинул руку чуть выше колена. Марат застыл. Едва дышит.       В этот момент дверь врача открылась, и девушка прочитала с листочка:       — Суворов…       Марат рывком встал и скрылся за жёлтой дверью.       Андрей не мог унять приятного трепыхания сердца под рёбрами. Разливалось, как мёд… Хотелось улыбаться. День, обещавший быть тяжёлым, унылым, страшным своей беспомощностью — как все дни, когда он приходил навестить маму, — подарил ему неожиданный подарок. Allegro non troppo.       Но что же Марат тут забыл? Следует выяснить… Может, дождаться его? Эх, надо к маме — там скоро часы приёма закончатся, и та мерзкая санитарша будет вопить.       Андрей-как-надо резко встал и равнодушно ушёл, словно и не встречался ни с кем.

***

      Маму почему-то перевели в другой корпус.       Андрей не знал, хорошо это или плохо, но только на привычном месте её не оказалось. Побежал на другой конец комплекса, подгоняемый чувством вины. Едва успел до конца приёма.       Молодая девушка со штативом для капельницы открыла ему дверь.       — Заходи, не бойся. А ты её сын? — спросила она его приветливо, будто впускала не в женское отделение для душевнобольных, а в кафе-мороженое.       — Да.       — Похож… Очень похож… — девушка продолжала улыбаться чему-то своему.       Железная дверь позади него с лязгом закрылась, и этот жестяной скрежещий звук наполнил его тревогой. Он оказался в длинном, залитом светом коридоре. Женщины всех возрастов прогуливались в клетчатых фланелевых пижамах, кое-где медперсонал — в основном молодые девушки — причёсывали старушек или заполняли какие-то бумаги.       Перед Андреем возникла фигура растрёпанной женщины средних лет, у которой не было передних зубов. Она что-то постоянно жевала, обсасывала и сплёвывала в кулачок, такой же маленький, как и она сама. Андрей уставился в растерянности на неё.       — Нина Семёновна, не пугайте мальчика. Это к Свете Васильевой, — приветливо обратилась к ней девушка-санитар и мягко направила её в сторону.       Он вдруг понял, что смутило его, как только он переступил порог этого коридора — запах. Не медицинский, нет, а кислый запах чего-то сваленного, прогорклого, запах тухлятины с нотами прокисшего молока — запах безумия. Его замутило, захотелось выйти оттуда как можно скорей.       Но девушка прошла с ним дальше по коридору и привела его в дальнюю комнату с кроватями по периметру.       У окна с решеткой стояла его мама.       Она перебирала свои длинные распущенные волосы — плела из них косу. Казалось, она стала ещё меньше, чем была, словно усохла. У Андрея сжалось сердце от её вида. Он подошёл ближе.       — Света, смотри, кто к тебе пришёл! Проходи, проходи, не стесняйся… — она подвела Андрея и пошла дальше по палате. — …Девочки, кому витаминчики…?       Мама обняла Андрея молча. Андрей с радостью и надеждой увидел, что её взгляд был почти нормален, совсем как до всего. Значит, всё хорошо? Он сможет её скоро забрать?       Он гладил её по волосам, седины будто бы прибавилось, отметил он про себя. Ему не хотелось отпускать её. Почему-то на глаза стали предательски наворачиваться слёзы, и он быстро заморгал.       — Мам, как ты? Тебе лучше здесь, чем в том отделении?       Мама мягко отстранилась и присела на кровать, отчего та тихонько скрипнула.       — Хорошо. Андрей, как ты? Как учёба? Ты хорошо учишься?       Он с радостью и облегчением принялся рассказывать, что сейчас каникулы, что дела у него хорошо и четверть закрыл на отлично (соврал), как Юле нравится в садике, как они живут у Ирины…       — …Тебе правда лучше? Значит, ты скоро сможешь вернуться домой? — он сидел рядом и гладил её по руке.       Какая-то встревоженная женщина в махровом халате подошла и села возле них:       — Это твой сын? Пусть он мне напишет в блокноте, вот здесь…       Подошла санитарка и мягко её увела.       — Юля очень по тебе скучает. Спрашивает, когда ты вернёшься…       Мама всё не отвечала. Смотрела за его плечо — так долго, что он уже хотел повторить вопрос. Что-то начало его настораживать. Он замялся… может, и не так всё радостно, как ему показалось… Но всё же? Всё же?       Затем она будто увидела его заново и произнесла с воодушевлением:       — Андрюша, хорошо учись. Хорошо учись… Папе я передала, чтобы ты хорошо учился, а я приеду, и пойдём гулять. Папа твой так любит гулять, мы пойдём гулять все вместе…       Эти слова об отце выбили почву из-под ног, как выбивают шаткую табуретку под висельником. Ему резко стало душно, захотелось на воздух, прочь отсюда. Он инстинктивно встал и попятился назад.       Мама добавила:       — А друг твой, Маратик, как? Хороший мальчик такой…       Петля затянулась. Хруст шейных позвонков.       Он не помнил, как он вышел из палаты. Какая-то женщина схватила его за руку влажной ладонью. Он выкрутился, не глядя.       Воздух. Скамейка. Сердце громко стучит.       Андрей закрыл лицо руками и пытался успокоиться.       «…Сбежал как слабак, такой ты и есть — слабак…»       «Надо вернуться, там же мама…»       «Ни за что.       Ни за что туда не вернусь…       Если там окажусь — останусь там навсегда.       А что если я такой же, как она?.. Такой же больной… И всё это к нему у меня больное, надломленное, выросшее не там, где нужно… И надо с этим скорее завязывать, а то провалюсь с концами в эту бездну.»       Андрей-как-хочу стал Андрей-как-нельзя.       Андрей-как-надо стал Андрей-должен.       Только легче не стало.       Его опять начала поглощать оглушающая чернота… Он сел в автобус, почти ничего не видя перед собой.       В голове крутился рой мыслей… но внутри разрасталась болезненная, зияющая пустота… Вспомнил женщину с пустотой вместо зубов — казалось, он проваливается туда, ей в рот, что она его пережёвывает…       От жары на улице замутило. Ему стало плохо. Лишь бы добраться до квартиры.       В каком-то помутнении вышел на другой остановке, чем надо… долго плутал… прицепились какие-то пацаны, даже не разобрал, какие… зачем-то въебал кому-то… стало легче… костяшки в мясо, щека гудит… блять, Ирина весь мозг выест ложкой…       По-прежнему тошнотворно. Долго не мог попасть ключом в замочную скважину, измазал кровью замок…       В квартире никого не было. Он потерял счёт времени, был уже вечер. Ирина сказала, что заберёт Юлю с садика, знает, что Андрей пошёл к матери…       Умылся холодной водой, но легче не стало.       Оставалось одно.       Хуже уже не будет. Некуда.       Как какой-то наркоман, набрал номер, который знал наизусть.       Слушал долгие гудки, думал уже повесить, как тут услышал голос Марата:       — Алло?       Перехватило дыхание. Как жалок он сейчас, наверное…       Тишина. Только потрескивание в трубке.       — Че, Андрей, опять молчать будешь?       Андрей не ожидал сам от себя, внезапно спросил:       — Зачем ты приходил сегодня?       — Ах… — он слышал, как Марат на том конце растягивается в улыбке. — Значит, это всё-таки ты… Ну ты, конечно, и дебил… Андрюш.       Последнее, добавленное глухим полуиздевающимся голосом имя, заставило всё внутри сжаться, будто невидимая рука намотала его душу на кулак.       — Так зачем? — произнёс Андрей сбивающимся голосом, в который не успел добавить безразличия.       — Бессонница у меня, спать не могу. Вот и прописали мне… таблетосов… Ещё вопросы есть или я свободен?       Андрея обожгло стыдом — запомнил-таки… припоминает, злится. Палец завис над рычагом телефона — бросить трубку или…?       — Моя футболка у тебя. Верни.       Молчание. Затем еле слышный голос:       — Заходи… забирай. Бегать, что ли, за тобой по району буду?