Мякоть арбуза 🍉

      Кроваво-красный закат заливал теплотрассу последними лучами солнца. Андрей часто приходил сюда после школы, сидел подолгу на их месте, отковыривая ногтем потемневшую от грязи и дождей обшивку труб, смотрел вперёд на одиноких птиц вдалеке, завидовал их кипучей свободе и жажде жить.       Сложная, балансирующая на одном только случайном договоре с судьбой, его жизнь дала сбой: у него не получалось жить «как надо», но и «как хочу» было тоже недоступно.       «Как надо» было несколько: от уставшей, болеющей матери с её «ходи в музыкалку, Андрюша», от робото-подобных учителей с глазами, будто ввернутыми внутрь — «На медаль идёшь!», от резвых пацанов с улицы, сидящих в душной качалке и строивших из себя вершителей мира — «Надо выдавить Теплоконтроль с тех районов».       Но «как хочу» было одно.       Одно, мучившее его непонятной тягой внутри, чем-то запретным и сладостным одновременно, чем-то, к чему хотелось постоянно прикасаться и ощущать гибкие мышцы спины под олимпийкой; случайно задевать пальцами, передавая учебник, и оставлять, забирать себе это секундное ощущение прохлады его пальцев; завидовать судьбе дешёвой сигареты, к которой прикасаются его слегка обветрившиеся губы, выпуская сизый терпкий дым, который пахнет отчего-то черносливом — и даже этому дыму Андрей тоже безнадёжно завидовал.       Одно время Андрей-как-надо победил. Он действительно смог. Зауважал себя за это — «и лучше выдумать не смог»… От обжигающей злости, скорее. Как смешно теперь вспоминать то постыдное за углом ДК… Андрей-как-надо проучил комсомола ряженого и ненавистного предателя. Как приятно было его бесконечно бить… ведь с каждым ударом под слабые рёбра он возвращал себе потерянную силу, а с каждым харкающим кровью дыханием Марата в Андрее расползалось внутри тёмной, едкой патокой ощущение полноты своего права.       Он так и жил дальше. Но стал болеть.       В ту ночь после драки проснулся весь в горячке. Ирина встала в своих блядских шортиках, положила руку ему на потный лоб: «Температура у тебя, Андрей», — как всегда с одной нотой в голосе произнесла она, развернулась и махнула своими душистыми волосами. Запахло ирисами и свежестью. Холодный градусник в подмышку. Касания её холодных пальцев — задержала их будто невзначай на его бицепсе, но он-то всё понял, не дурак. Потом она поспешно убрала юркую ладонь. Андрей-как-надо ухватил её за тонкое запястье. Потянул слегка на себя.       «Что ты, Андрей?» — отстранилась она с играющей улыбкой на губах, быстро облизнув их. В ней тоже было две Иры, он знал это интуитивно. Одна — обер-уполномоченный-в-погонах-при-исполнении, лейтенант советской милиции Ирина. А вторая — студентка-я-поцелую-тебя-но-это-на-Новый-год-то-есть-когда-вырастешь-и-выебешь-меня-на-глазах-у-ИльдарЮнусовича Ирочка: с кудряшками, в домашней маечке, с приподнятыми бровками, «я вся ваша и не ваша», догони меня под музыку «Ну, погоди!»… Вторая Ира как раз очень подходила первому Андрею. Он знал, к чему всё идёт под этим лозунгом «Давай жить вместе, пока мама в больнице», и первый Андрей очень хотел этого. Это то, что надо.       Но Андрей-как-хочу умирал. И тащил на дно упирающегося Андрея-как-надо. Он умирал взаправду. Каким-то образом этот мерзкий, липкий паразит «хочу» поселился в его сердце, забрался белой змеёй под крепкие рёбра Андрея и точил их изнутри, отравлял своим ядом слабости.       Он лежал в кровати с холодным градусником, смотрел на забытые игрушки Юли на полу, но с каждой минутой реальность распадалась в своей бессмысленности. Всё стало равнодушно-серым, на всё не было сил. Даже если Ира сейчас сядет к нему на кровать, предложит сама себя, раздвинет своё розовое и зазывно улыбнётся ему — у Андрея-как-надо нет душевных сил её брать. «Не хочу». И это стало по-настоящему страшно.       Что ж, он, что ли, себе не хозяин?       Получается, эта мерзкая тварь под рёбрами диктует, как ему жить? Он же убил её — там, на грязном снегу… Красный галстук на тонкой шее, ухо в пластыре, потухшие тёмные глаза смотрят устало… Ведь он даже особо и не прикрывался… Даже тут украл сладость победы своей пассивностью, будто хотел быть избитым. И от этого ещё гаже.       Пять дней Андрей тогда пролежал в смятой, пропахшей пóтом кровати. В последнее утро болезни узнал от Ирины-обер-уполномоченной, что Вову убили. Она сказала это так рассеяно: «А знаешь ли ты, Андрей, Владимира Суворова, брата твоего друга, убили четыре дня назад… Вот так вот заканчивают группиро…» — всё слилось в единый шум, пульсирующий в ушах. Убили. «друга». А она всё говорила и говорила, перебирала бессмысленные слова во рту, ворочала своим бесцветным языком в одной интонации, как сомнамбула, — и он хотел сейчас хорошенько ей треснуть, вздёрнуть её за худенькие плечи, заорать: «Какого хуя, Ира?! Какого, блядь, блядского хуя ты мне говоришь это только сейчас?» Рвануло в груди — сорваться с кровати, вырваться из этой убогой, чужой квартиры, бросить своё больное тело в улицу, и найти его, крепко вжать в себя, быть рядом, шептать на ухо, просить прощения… И тут же «твоего друга» лавиной обрушило на него воспоминание того маленького тела на подтаявшем снегу. И почему-то вкус этого снега у Андрея во рту — талый лёд, примесь земли и металлический вкус крови из разбитой губы. Внутри Андрея змея замерла — ничего не исправить. Всё кончено.       Проходили месяцы.       Андрей-как-надо ходил в школу, делал уроки, навещал мать.       Андрей-как-надо встал вместо Турбо, поучал скорлупу, защищал устои.       А Андрей-хочу набирал номер Марата тайно вечером, в пустынной передней. Ирина на службе. Юля давно спит.       Трубку брала Диляра. Он представлял её в переднике, потирающей устало лоб, руки в муке: «Алло, да! Кто говорит?» На заднем фоне рявкает Кирилл: «Кто там? Опять молчат? Определитель номера с работы притащу… разберусь с этими хулиганами…»       Андрей бросал трубку. Звонил ещё раз через тридцать секунд.       — Да, — звучал тихий голос Марата.       Он всегда брал трубку сам после первого звонка.       — Говорите… — добавил сухо, молчал, ждал, но трубку не вешал. Андрей знал, что на том конце провода Марат держит трубку близко к уху и вслушивается, пытается понять, кто звонит. И тут Андрей слышал мерный выдох Марата, который будто говорил: «Ты? Снова?»… Он закрывал глаза и представлял Марата в хлопковой майке, сидящего одного в коридоре среди зимних курток. Где-то на заднем фоне жужжит телевизор — отец, значит, смотрит, а мама, наверное, снова на кухне. Эти секунды для Андрея — острые, самые главные за весь день.       Марат почти шепчет, так, чтоб никто не услышал:       — Это ты, Андрей?       Сердце сейчас выскочит из груди. Сладкое и томительное возбуждение накрывает его — Марат его узнал. Рука тянется к штанам.       — Андрей, я знаю, это ты… — шорох в трубке.       Андрей запускает руку под резинку трусов. Закрывает глаза. Всё внутри сжимается. Он сползает вниз по стене с зажатой трубкой в руке — чёрный провод, которым хочется себя придушить.       — Андрей…       Движения рукой становятся всё резче… Молчание и дыхание в трубке.       — …не звони сюда больше.       Гудки.

***

      Его футболка так и осталась в квартире Марата.       Он зашёл в квартиру, где жил уже почти полгода. На кухне Ирина деловито шумела кастрюлями. Из комнаты доносился звук пластинок, которые Андрей слышал чуть больше, чем сто раз — сказки Андерсена, — Юля крутила кукол в руках и лепетала что-то сама с собой.       Андрей вернулся в одних шортах, заперся в ванной, включил душ на полную мощность — чтобы не слышать какофонию этих звуков.       Почему-то не момент с ножом он вспоминал, хотя желание прирезать Марата у него всё же было — настолько Андрей дошёл до ручки, что мог решить всё и сразу: прирезать сначала его, и тут же себя; а он вспоминал дрожание его длинных, чёрных, будто сажей вымазанных ресниц — как они прерывисто трепыхались под тусклым светом лампы, солоноватый вкус его нежной шеи и то, как Марат низко застонал, когда Андрей впился в неё (он намеренно хотел оставить там черно-багровый след), как приоткрыт был его влажный рот в удивлении, как он судорожно облизывал губы.       И как Марат впервые был весь его, как он обмяк в его руках, когда кончил ему в ладонь.       Одной рукой он дрочил себе, а другую руку он поднёс к своему лицу, вспоминая вкус.       Почти…       ресницы… плечи… член… как он выдыхал ему в плечо…       почти, вот-вот…       Блядь, да что такое? В дверь ванной настойчиво стучала Ира:       — Андрей, ты там? Помоги мне на кухне…       Неймётся ей… Он с силой ударил кулаком по чугунной ванной, так что костяшки заныли.       — Да, я сейчас подойду…       Умыл лицо и вышел из ванной.       Ира стояла в одной майке на тонких бретельках, одна сползла с плеча. Она будто знала об этом, но не считала важным поправить.       — А ты чего без футболки?       — Да с пацанами в футбол гонял, жарко было очень… забыл…       — Ну ты смотри, не сгори там… у тебя кожа такая светлая… — опять неопределённо протянула она, будто из учебника. Её голые загорелые плечи чуть поднялись вверх, словно говоря: «Мальчишки… что с них взять». Но Андрей прочитал в этом некий другой знак… чёрт знает что, надо было всё-таки кончить по-человечески…       — Помоги на стол накрыть, и Юлю позови…       Андрей переоделся в чистую футболку. Она заскрипела на коже в тех липких местах, где стекал арбузный сок.       Треск пластинки, будто кто-то высыпал песка на мозг Андрею и царапал им извилины:       «И мальчику Каю попал в сердце кусочек заколдованного зеркала…»       — Юль, кушать пойдём? Ты это слушала уже двадцать раз…       Андрей нагнулся, собирая её игрушки с пола.       — Сейчас! Там интересно! — Юля неотрывно чесала расчёской с выбитыми зубьями страшную крупную куклу с чёрными провалами вместо глаз. — Айгуль ещё не слышала этой сказки…       Он оторопел.       — Юля, кто? — Андрей не рассчитал силу и тряхнул Юлю чуть сильнее, чем того хотел. На её маленьком лице рот расплывался шире и шире — вот-вот заплачет. Он тут же спохватился, одним движением поднял её в воздух и прижал нежно к себе.       — Прости, Юлечка, я случайно. Почему ты так сказала? Почему так куклу зовут?       Но что-то в его голосе было по-прежнему напряжённым, он слишком сильно сжимал её — не мог успокоить себя за одно мгновение. Посмотрел ей внимательно в лицо.       — Так нашу воспитательницу в садике зовут — Айгуль Булатовна, она очень хорошая… в тихий час она читает нам сказки, вот послушай…       Андрей прижимал к себе Юлю, бережно гладил по шёлковым детским волосам.       Полгода уже с похорон прошло, имя-то обычное… надо перестать так дёргаться…       Слишком много сегодня всего.       Слишком много Марата сегодня, — язвительно указал Андрей-как-надо.