Мякоть арбуза 🍉

      Не друг, нет. А кто?       Андрей уже сидел в прихожей и надевал кеды, когда услышал звук ключа в замке.       Марат подорвался из комнаты и напряженно застыл в дверном проеме. Хорошо, хоть что штаны на месте, — хмыкнул Андрей.       Марат бросил быстрый взгляд на колени Андрея, которые тот не считал нужным вытереть. Андрею нравилось и так — приятно холодило кожу и оставляло воспоминания.       Входная дверь медленно отворилась. Диляра и Кирилл, нагруженные пакетами и сумками, уставились на него.       — Андрей! — расплылась в улыбке Диляра. Мёртвые глаза Кирилла, казалось, даже не заметили его. — Как давно тебя не было!       Кирилл молча внёс пакеты в квартиру и скрылся на кухне.       — Андрей уже уходит, мам, — сказал Марат с нажимом.       — Как же так, Андрей, может, останешься? Я сейчас обед приготовлю… Мы только с дачи, сейчас-сейчас…       Андрей не успел ответить.       — Нет, мам, — Марат подошёл крупными шагами и распахнул входную дверь, — Андрею пора… Ирина Сергеевна ждёт.       Вытолкал его на лестничную площадку:       — И не приходи больше сюда. Никогда.       Андрей спустился на пролёт и вскинул голову наверх — на Марата, замершего напряжённо в двери.       Наглая улыбка растянула его лицо:       — Посмотрим!       Что-то загадочное промелькнуло в глазах Марата. Промелькнуло — и скрылось.       С шумом захлопнул дверь.

***

      Тусклый свет качалки окрашивал ринг в гнойно-жёлтый цвет. Едкий запах пота немытых парней въелся в стены.       Вытертые боксёрские перчатки были одни на всех, и было брезгливо совать руку в эту грязь — пальцы в них плавали от пота.       — Зима, давай, — Андрей чуть пружинил в ногах в нетерпении. Кроме Зимы, никто против него на ринг выйти не решался, половину группировки пересажали. Осталась только скорлупа.       Универсама больше нет.       Они пришились к разъездовским, но сегодня в качалке были только свои.       — Пальто… ты б утерся…       — Давай, говорю!       Удар справа. Не успел закрыться. Или не хотел? Голова с болью резко мотнулась — так, что в шее свело позвонок.       На одну блаженную секунду не стало никого и ничего: не видел ни этих надоевших рож, ни гнилого цвета стен, не слышал улюлюкивания пацанов с их «давай! давай!», и главное — не чувствовал этой затягивающей, чёрной, звенящей дыры в груди, куда ударил Марат несколько часов назад.       Вот так.       Да.       Хорошо.       — Пальто, у тебя кровь! — кто-то кинул грязную тряпку в лицо.       Он открыл глаза. Правый глаз залило красным. Перед ним, по кругу обходя его, раскачивался Зима. Разминался.       — Ещё раз!       — А меня два раза просить не надо! — Зима сделал ещё один удар, на этот раз под рёбра. — Только это какое-то избиение младенцев… Давай, держи удар.       Андрей попытался сконцентрировать взгляд — получалось плохо. Прописал пару ударов Зиме и продолжил пружинить на своих двоих.       Всё это было зря. Нельзя было такое делать с Маратом, а то, что он сказал ему в комнате…       Безнадёжное ощущение, что он всё потерял. По своей вине.       Зима наносил удары по плечам, по груди. Андрей прикрывался и забивался в угол ринга. Перестал атаковать.       Пусть Зима превратит его в кашу.       С каждым ударом боль возвращала его в настоящее.       Освобождала его от самого себя. Пусть докончит его уже здесь.       Он не понимает, как жить.       Удар.       Удар.       У Зимы были свои мотивы не прекращать бой, — промелькнуло у Андрея в мозгу, когда с нечеловеческой силой прилетал удар за ударом. Ну конечно… всё это… А Зима теперь передачки Турбо носит.       Толпа вокруг уже перестала кричать и тревожно замолкла.       Зима наносил удары.       Андрей улыбнулся сквозь боль и окровавленное лицо.       Да. Именно так.       На мгновение, желанное мгновение, в котором он вновь ощутил почему-то запах шеи Марата, он провалился в чёрноту, а когда очнулся — то Зимы уже не было. Он лежал один на ринге.       Лежал и смотрел в грязный потолок. Кровь заливалась в нос и стекала мокрыми всхлипами по носоглотке.       Собрать себя по кусочкам. Снова встать. Прийти в себя. Сделать что должно.       Он не мог.       Хотел послать всё к чёрту. Руки и плечи ныли, в рёбрах — боль при каждом вздохе. Голова гудела до тошноты — глаза лучше не открывать. Кровь из носа уже наполнила желудок до краёв, и его вырвет кровью прямо сейчас… Да. Так тебе и надо.       Душу разъедало. А избитое, окровавленное, сломанное тело снаружи лишь пришло в гармонию с внутренним — и от этого странное облегчение нашло на него. Всё теперь в балансе — внутри и снаружи.       Отодрал себя от ринга и поплелся в туалет. Смыл под раковиной кровь и попытался проблеваться. Тщетно.       Плеснул холодный старый чай в грязную кружку со сколом и рухнул к пацанам, не вслушиваясь в их разговор. Отпил, прочистил горло от натёкшей крови.       По мере того, как он приходил в себя, его предательские мысли уступали место прежним, где всё снова казалось правильным, как раньше.       Ведь Марат всё это заслужил. Даже более того… просить прощения на коленях должен. Полгода с колен своих блядских не вставать (на миг отвлёкся: только представил, как тот — на коленях… —), так вот… прощения вымаливать у каждого, кого он подставил! Зачем было всех сдавать? Ну ладно, Турбо… там отдельный разговор. Но с ментами, как мерзкая крыса…? Неет… Ниже пасть уже некуда. Да Андрей сам бы нашёл того урода, который Айгуль изнасиловал, ради Марата убил бы его, докончил то, что не успел с Равилем — размазал бы его рожу в кровавое месиво и скинул бы в Казанку. А по факту — он же жив, гнида эта, мотает срок, и, видать, ещё и выйдет по УДО, будет есть мороженое на глазах у Марата… Справедливо это? Стоило это того, чтоб всех предавать?       И почему не пошёл к нему, к Андрею?       Почему пошёл к Коневичу, пидору кучерявому?       Комсомолец, блять.       Злость снова волной накатывала на Андрея, скрывала за своей тёмной водой то живое и оголённое, что болело под рёбрами, то, чего он сам хотел бы вырывать с корнем, но не мог.       Вдруг мысль сама вошла в него извне, будто кто-то коснулся его темечка:       А сдал бы я всех ради Марата?       Ответ пришел в тот же миг:       Конечно бы сдал. Не раздумывая.       И этот собственный ясный внутренний ответ потряс его так, что он поперхнулся, дёрнул рукой и пролил чай на колени. Схватил тряпку и стал протирать капли с пола — лишь бы никто не видел его глаза.       Вот так просто? Всех сдал бы?       Да. — Что-то внутри твёрдо отвечало.       И Лампу бы сдал? Взгляд наткнулся на щекастое детское лицо рядом.       Конечно.       Он засмеялся под удивлённые взгляды сидевших вокруг пацанов.       Всех бы сдал. Всееех.       Я предатель и похлеще Марата…       И тут же накрыло горькой мыслью: так вот кем для него была Айгуль?       — А ты че смеешься, Пальто? Что-то смешное рассказываю? — Дед, этот смердящий стокилограммовый урка, спросил с наездом. Андрей всегда задавался вопросом — а что этот переросток здесь забыл? Тусит с ними, почти школьниками… Насколько неудачником надо быть, чтобы после того, как Кащея отшили, таскаться сюда?       — Да отстань ты от паренька, видишь, по голове прилетело, — Зима ответил за него. Видать, совесть взыграла. С чего это Зима такой добренький… Ещё пятнадцать минут назад долбил его по башке как в последний раз.       Плечи Андрея напряглись. Так-так-так… Ещё не хватало сейчас огрести… Ретроспективно пробовал вспоминать обрывки фраз за столом.       — Слушай, извини, не слушал… — бросил небрежно.       — Не слушал? Так мы твоего друга бывшего, ты ж через него пришивался, обсуждали — Адидаса младшего… Тут одна тема всплыла… Это ты ж нам всем затирал, что Адидаса младшего трогать не надо, что он, мол, за своё поплатился, что ты сам, чтоб за Турбо отомстить, слил домбытовским, откуда его брат со своей шалавой отбывают… Так вот, пересёкся я на днях с домбытом, и, оказывается, не было такого. Они сами его нашли, говорят.       По затылку Андрея скатывалась крупная капля пота. Время будто замедлилось, его бросило в жар и в холод одновременно.       — Ты кому веришь? Домбытовским? Конечно, они тебе что угодно скажут, чтоб себя рыцарями выставить. Посуди сам: только Марат знал, куда его брат направляется. Больше никто, — голос Андрея звучал уверенно, нахраписто. Но внутри всё тряслось. Он сжал кружку крепче.       Зима в разговоре не участвовал, но смотрел исподлобья, разрезал Андрея взглядом — казалось, видит насквозь его ложь.       — Ну, не знаю… Не нравится мне это что-то, — протянул Дед. — Я бы на месте Адидаса младшего так весело не скакал… Чушпана бы проучить как следует…       — Ай… — Андрей махнул рукой, — только руки об говно марать… Есть и посерьезней дела. Общак пустеет — надо думать, что дальше делать…       Разговор переключился на привычные идеи проектов этих властителей мира в вытертых штанах с пузырями. Андрей за полгода пришёл к мысли, что после ухода Кащея и смерти Вовы у этих придурков банально не хватает мозгов и смелости что-то предпринять. Вот только Дед… Да и у него всё в мышцы ушло. Порой Андрей ощущал себя единственным, кто что-то шарит. Не зря мозги музыкой развивал, — с горькой усмешкой подумал он.       Только Зима тревожил его. Молчал. Смотрел внимательно исподлобья.

***

      — Андрей. Так не пойдёт.       Ирина глядела на его разбитое лицо с укором. Это она ещё рёбра не видела, — усмехнулся он про себя.       — Да я это… ну, просто боксом занимался. Не очень умело пропустил, — почти не соврал Андрей.       — Андрей, мы с тобой договаривались.       Что ни говори, но её сложно воспринимать всерьёз. Ничего поделать с этим он не мог. Сидит на кухне в облегающей майке, голые загорелые колени, прядь тёмных волос спустилась на лоб…       Была идея… ну, с ней замутить. Ну а для чего ещё она всё это устроила, весь этот детский сад на квартире? Да и решил-то, когда Марат с Айгуль начал. Нет, ну конечно, она немного нравилась… Красивая, фигура у неё такая — подтянутая, тонкая, угловатая, даже в чём-то мальчишеская… Волосы тёмные…       Она сидела и продолжала говорить, он поймал себя на том, что пялится на её колени. Она тоже это заметила и задвинула их чуть стыдливо под стол.       — …Андрей, у нас был уговор — ты выходишь из группировки, а я беру Юлю и тебя.       — Ирин… — замялся, до сих пор не знал, как к ней обращаться: по имени? по отчеству? Сложно обращаться по отчеству к той, кто пару раз забывала закрыть дверь, когда принимала душ, — группировка вся в колонии, ты о чём… я просто с ребятами общался… — он знал, знааал, как размягчить её своим максимально жалобным взглядом, — обсуждали… список литературы на лето. Ну и были разногласия… по Печорину.       — Андрей… — она не выдержала и прыснула, встала и потянулась за аптечкой, — ну, какой Печорин… дай тебя хоть обработаю…       Он смотрел близко-близко на неё в вязкой тишине, пока она наклеивала пластырь.       Нет… Это всё было бы неплохо… Чего стоит ему сейчас положить руку ей на талию и чуть-чуть приблизить к себе… Она рассмеётся, обзовёт дураком, но ведь он видел, что она против не будет… Что ему стоит? Но перед глазами был другой человек — его злые, почти чёрные глаза. Руки ещё помнили его на ощупь, и его дыхание, сбивчивое, которое так хотелось вдохнуть в себя…       — …Андрей, ты здесь? Так что думаешь насчёт этой идеи? — посмотрела она умоляющим взглядом. Он понял, что всё это время она что-то монотонно говорила, но он не слушал.       — А? Что? Я устал так… Спать пойду, давай в другой раз?..       И он был ей благодарен. Вот эта правда. Искренне — за Юлю.       В комнате Юля уже выключила телевизор (после «Спокойной ночи, малыши» всегда шли новости для взрослых, которые она не любила), забралась в кровать и окружила себя игрушками. Но, увидев его, снова встрепенулась:       — Андрей, сломался… — жалобным голоском пролепетала она. Вот кто умел из него верёвки вить.       — Что сломалось, Юль?       — Проигрыватель сломался… не играет!       Он посмотрел внимательно на старый проигрыватель — игла была выломлена. Опять она стопудов пальцами её поднимала-опускала. Говорил же ей… Ну что ты будешь делать…       Он потушил в комнате свет и оставил только маленький ночник возле её кровати.       — Андрей, читай! И Айгуль ещё эту сказку не слышала!       — Юль, я очень устал, давай в другой раз?..       — Ну, пожа-а-алуйста!       — …Только одну страницу! — согласился он наконец и сел возле её кровати.       Взял в руки потёртую книжку — страницы кое-где надорваны, поля изрисованы цветными карандашами.       Он даже не знал, для кого читает — для неё или для себя. Голос будто звучал без его на то усилия, ритм сказки убаюкивал его самого. Перед глазами всё так же крутились: муторная, тошнотворная качалка, тяжёлое молчание Зимы, сгустки крови в грязной раковине, и взгляд Марата, когда тот захлопывал дверь.       «…Так и быть — буду тебе служить верой-правдой. Садись на меня да держись крепче, — сказал Серый Волк.       Сел Иван-царевич на него верхом, обхватил его руками и ногами, прижался к нему — Серый Волк и поскакал…»       Юля засыпала. Айгуль выпала из её рук, повалилась на пол.       Тело Андрея разваливалось на куски… Но не удары Зимы ощущались, хоть бровь и нос саднило при случайном шевелении. Болело внутри — там, куда пришёлся удар Марата, только где-то чуть глубже, чем кость — на пару сантиметров глубже…       Старая книга, которую он читал ещё в счастливом детстве, выпала из рук засыпающего Андрея. Его окружил тёмно-синий, сумрачный еловый лес, ночное уханье сов, шелест их перьев при взмахе; над головой, высоко в ночном небе, кружил тревожными кругами чёрный ворон. Под ногами — треск ветвей и шорох травы —       Садись на меня, Иван-царевич… да держись крепче, да поскачем с тобой в дали разные, в дали дивные — только ты и я. Убежим с тобой и от Зимы лютой, и от рож постылых, и от царя Кирилла, и от царицы Ирины. И не надо нам с тобой ни царевн прекрасных, ни полцарств.       И будем только ты и я…       Ты и я.       Если ты когда-нибудь меня простишь.