Мякоть арбуза 🍉

      Проходили дни.       Андрей больше не звонил и не пытался зайти. Только иногда — на автомате — проходил мимо подъезда Марата, будто возвращался с каких-то дел. Останавливался, курил на скамейке, а потом всё равно задирал голову и высматривал в окнах свет.       Однажды увидел мелькнувшую макушку тёмных стриженых волос. Всё.       Марат не хочет его видеть. И правильно делает. Правильно для всех — и для Андрея, и для Марата.       По сути, оказывает Андрею услугу: выгоняет из своей жизни его сам, так что Андрею и мучиться сомнениями больше не надо.       Но что-то внутри медленно отмирало.       Он сам не мог объяснить себе, почему так себя тогда повёл. Но только какая-то часть его — тягучая, тёмная — хотела разозлить Марата. Не даться ему. Не быть тотально поглощённым им (хотя разве это ещё не произошло?). Он повёл себя так из какого-то чувства «против». То самое чувство, которое не давало ему прогнуться под Марата ещё при первой встрече.       Мама постоянно ругала его за эту черту. И когда она была рядом, он действительно был мягче, как-то сглажено проявлял эту свою сторону… заботился о маме.       Но теперь боль внутри словно требовала сатисфакции. Чьей-то боли снаружи.       Андрей медленно становился тем, кем он хотел себя видеть. Он мог похвалить себя за прилежность, делал всё, что от него хотят другие, но внутри дыра разверзалась шире и шире. Дыра размером с Марата.       Всё сам похерил. А как ты хотел? Что вы будете вместе? Да Суворову на тебя плевать — видеть тебя не хотел тогда, не хочет и сейчас. Ты — не Айгуль, и не заменишь её никогда.       Ревность, как морской спрут, нападала на него ночью и просовывала свои мокрые, склизкие щупальца под его рёбра, облепляла его сердце, проникала ему в мозг: ты никогда не будешь важным для него, его сердце занято, ты для него никто — кто-то, кто просто его развлекает...       Он пытался содрать с себя эту слизь, но он был слабее, проигрывал раз за разом, слышал это гадкое: ты такой же, как твоя семья — отец шагнул из окна, мать в психушке, что ты от себя ждёшь? Ты просто следующий… смотри, как тебя корёжит… пидор.       Он вставал среди ночи и шёл на кухню, трясущимися руками наливал воду, проливал её на пол, сползал на кафельный пол и сидел под столом, окружённый этими тенями. Судорожно хватал воздух и понимал в эти минуты, что такое для него был Марат — тем лучом чего-то единственно хорошего, что случилось с ним в жизни, — и тут же раскалывался от стыда, что он сам натворил.       В таком состоянии и нашла его Ирина среди ночи, услышав звук разбившегося стакана.       — Андрей… что ты? Ты как?       Он попытался взять себя в руки, но заплаканное лицо, красные ноздри, уши — выдавали его с головой.       — Ничего… просто.       — Андрей, так не пойдёт, — он видел, что она была растеряна, не знала, что сказать, что делать в такой ситуации — никогда не видела его плачущим.       Она собралась с силами и сказала:       — Помнишь, я тебе говорила про летний лагерь? Я сегодня утром как раз ещё раз в профсоюз иду, и я выбью тебе путёвку. Они обязаны мне дать.       Андрей мало понимал её слова. Вся реальность была немного скошена, он ничего не чувствовал внутри, будто некая онемелость его настигла. Лагерь? Идёт. Соловки? Колыма? Всё не имело значения… Что-то внутри словно загородилось прозрачной стеной, и слова и чувства больше не достигали его.       Отупление.       Он слабо кивнул и понял, что дрожит. Холод от кафеля пробрался к нему в кости.

***

      Солнце ослепляло, отражалось от окон длинного автобуса «Икарус» с грязными боками, который стоял на остановке у ДК и был окружён, по ощущениям Андрея, сотней детей и ещё двумя сотнями их родителей, бабушек, сестёр и воспитателей. Беспорядочный шум, гам сливались с громкоговорителем — кто-то безнадёжно пытался организовать эту толпу.       Хотелось заткнуть чувствительные уши.       Ирина не пришла с ним, и он был рад. Что она — мамочка ему с ним ходить? От одной этой идеи передёргивало. Только попрощалась с ним на пороге, дала бутерброд завернутый в бумагу и подточенное червем яблоко, обняла его и прижалась на секунду всем телом — ну Ирин… ты… в натуре? Зачем тогда отправляешь меня, когда так по мне течёшь? Он хмыкнул и взял свои вещи. В то утро, когда он ехал в лагерь, его ночное состояние пару дней назад казалось ему жалким и постыдным, но он не привык отказываться от своих слов, да и торчать в городе было невыносимо. По понятной причине.       Устало смотрел на толпу.       Его тело увидело Марата раньше, чем он это осознал. Сначала его бросило в волнение, в жар, и только потом он понял, что увидел его среди всех, не поверил своим глазам — в автобус впереди садился Марат, Диляра стояла рядом и прощалась с ним, совала в руку какие-то кульки, обнимала на прощание, но он только выкрутился, попрощался с ней коротко и скрылся в глубине салона.       Андрей подорвался и в какие-то считанные секунды обогнул всю толпу и влез без очереди.       Автобус после слепящего солнца казался тёмным и пыльным, пахло бензином и чем-то ещё… чем-то, что тянуло Андрея вперёд. Нашёл. Марат сидел почти в конце салона и раскладывал возле себя свои вещи.       Андрей плюхнулся на место рядом с ним.       — Ну, здравствуй.       Глаза Марата расширились. На несколько секунд он пялился на него молча. Затем еле заметно сглотнул.       — Какими судьбами, Васильев? — спросил сбивчивым голосом.       Андрей не удостоил этот вопрос ответом. Отпил воды из термоса и уставился в проход.       — Могу и отсесть, если тебе так хочется… — рассеянно протянул он.       — Да лан, сиди… — Марат равнодушно ухмыльнулся. — Автобус не купленный.       Но сквозь безразличный тон Андрей не мог не заметить, как уголки губ у Марата слегка поднялись наверх. Он поджал губы, словно они бы выдали его, но Андрей уже всё заметил — и повеселел.       Когда орава разношёрстных подростков забилась в автобус, и тот тронулся, Андрей снова украдкой посмотрел на Марата и заметил, что тот неважно выглядел — тени под глазами, веки чуть припухшие.       — Суворов, ты че, ревел, когда с мамой прощался?       — Че, бля? Поговори у меня тут… Не спал нормально уже неделю почти.       — Лагеря боялся? — Андрей продолжал рассматривать обшарпанный автобус.       — Не спал, потому что не спал. Бессонница у меня. А таблетки… я от них как овощ, уж лучше без них… — сказал он глухим голосом и уставился в окно.       — Ну а других средств, что ли, нет?       Марат посмотрел на него. Что-то было в этом взгляде, что Андрей силился прочитать — и не мог.       Наверное, хорошее настроение делает нас эйфорически слепыми, но оно же в тот же самый миг даёт особую ясность жизни — всё вдруг предстаёт в своём истинном свете, на короткое, впрочем, мгновение, но всё-таки предстаёт.       Так и Андрей — в то утро в автобусе оглушительно понял, что он чувствует рядом с Маратом. Это — острый миг «сейчас». Не было ни больницы мамы, ни тёмной квартиры Ирины, ни пацанов — никакой жизни вовне этого момента с ним. И так было всегда. Есть только Андрей и Марат, глядящий на него нагло и с вызовом.       Он приподнялся с кресла, чтобы запихнуть свои вещи на верхнюю полку. Но женщина с тусклыми волосами и ярко накрашенными губами — воспитатель или вожатая, он ещё не разобрался в их градациях и сортах — стала шикать на него, и он понуро сел обратно, небрежно бросив на свои и ноги Марата ветровку и свою дорожную сумку.       Марат по-прежнему сидел, молча уткнувшись в окно.       Андрея что-то вело. Как на какой-то бешеной карусели, он не чувствовал берегов совсем. Только ощущение простого желания, такого же простого, как это лето, солнце, — втягивало его воронкой в себя, и он не мог и не хотел уже вырваться.       Сидя рядом с Маратом, ощущая его близость, то, как соприкасаются их локти при случайном повороте автобуса, как касаются их колени на ухабах, — Андрей не мог сдержать чувства, что его тело ему не принадлежит, живёт своей собственной, оторванной от его разума жизнью; в штанах стало тесно, хотелось его больше, ближе.       Как это пришло ему в голову, он сам потом не мог себе объяснить.       Только рука сама забралась под наброшенную ветровку и легла на колено Марату. Тот чуть дёрнулся, но виду не подал, продолжил безучастно смотреть в окно.       В автобусе вожатые пытались организовать подростков, уже рассказали историю и правила лагеря (Андрей прослушал), а теперь все вместе пели песню на «Маленьком плоту». Марат угрюмо игнорировал любые активности.       На словах «Но мой пло-о-от…» Андрей подвинул руку немного вверх. Марат остался сидеть, словно замерший, но руку не снимал. Андрей действовал медленно, словно мучал его, будто знал, что сейчас испытывает Марат. Двинул руку ещё немного вверх и переложил её на пах; он удивился — под тонкой хлопковой тканью шорт был уже плотный стояк, который, казалось, сейчас разорвёт штаны. Андрей продолжил гладить его — сначала слегка, затем всё больше наминая и надавливая. Он ощутил пальцами, как сквозь ткань трусов и шорт выступила капелька предэякулята.       Вдруг Марат наклонился к нему и прошептал:       — Вот скажи мне, Андрюш, почему начинаешь всегда ты, а пидор у тебя — я?       Андрей замер.       Дыхание Марата, тембр его голоса — слегка охриплого — сносило последние остатки разума Андрея. Он, казалось, сейчас развернёт и засосёт его при всех.       Неожиданно для Андрея, рука Марата нырнула под ветровку и накрыла давно вставший член Андрея. У него перехватило дыхание: он сделал только вдох, но выдохнуть не мог.       «…Свитый из песен и слов,       Всем моим бедам назло…»       Марат открыл ширинку и прикоснулся к члену Андрея. Ощущение голой кожи, трения головки о ладонь Марата — сводило с ума, мучало, томило. Он хотел его так неудержимо, так беспомощно. Андрей застонал.       — Тише, Андрюш, ты же не хочешь в первый же день отсюда вылететь?       Тем временем Андрей разобрался с застёжкой на одежде Марата и освободил его член от шорт. Как было без палева трогать его? Повсюду были незнакомые лица, впереди и сзади парни и девушки переодически смотрели на них (уже начали горлопанить новую песню), кто-то даже пытался заговорить, заглядывал в просвет между креслами… Их головы и лица были отвернуты в противоположные стороны, на колени были наброшены общие куртки и сумки, и под ними Андрей изнывал от прикосновений Марата — и сам видел, как Марат прикрывает глаза при каждом касании нежной головки, чувствовал телом, как Марат весь напрягся, весь был в его руке и дышал в такт её ритмичных движений.       Андрей понял, что он — сейчас, всё, он приближается, вот-вот…       «На недельку, до второго…»       В глазах на секунду потемнело, его сердце стучало, и он чувствовал, что не только член, но всё его тело пульсирует. Он кончил так сильно, что его тело вытянулось дугой, но автобус трясло, подбрасывало на ухабах — и это не было заметно. Марат растирал сперму по его члену и продолжал движения, чем доставлял ему наслаждение на тонкой грани с болью, каждый раз задевая сверхчувствительную головку. Он остановил его ладонь свободной рукой и через несколько мгновений и резких движений почувствовал, что Марат изливается тоже. Тяжело дышит. Глаза затуманены, на висках проступили капельки пота.       Он вытер насухо курткой и свою руку, и руку Марата, застегнул ему и себе ширинки, скомкал ветровку и кинул её под сиденье.       На шортах Марата темнело маленькое мокрое пятно.       Марат по-прежнему смотрел ничего не выражающим взглядом в окно. Только порозовевшие щеки и мочки ушей выдавали что-то. Идеальный шпион, подумал Андрей. Только что кончил — его член ещё выделялся припухлостью в шортах, — но на лице ни мускула не дрогнуло.       Андрей всё ещё пытался отдышаться. В голове и в теле была необычная, давно забытая лёгкость.       Равнодушное молчание Марата начало напрягать. Хотелось его повернуть, обнять, впиться в него губами — что-то сделать, но не сидеть вот так.       Андрей наклонился к его уху и спросил язвительно шепотом:       — С Коневичем так научился?       Марат дёрнулся, обернулся. Вооот, вот оно. Злится. Такой — искры из глаз — он нравился Андрею гораздо больше.       Нравилось его злить.       Злоой.       Злой.       Мой.