Мякоть арбуза 🍉

      — Арбуз или дыня?       Пионервожатая Валя, старше Андрея только на три года, стояла напротив с металлическим подносом, на котором на белых тарелках лежали свежие ломти того и другого.       — Арбуз. Всегда арбуз, — он хмыкнул и посмотрел на нее. Она заулыбалась и заправила волосы за ухо, двинулась дальше. Ну-ну… Андрей посмотрел ей вслед и затем перехватил вперившийся взгляд Марата через два стола от него.       Сдержал себя, чтобы не засмеяться.       Они с Маратом попали в разные отряды, и теперь Андрей смотрел через два стола, как тот общается с другими ребятами из своего «барака» — так Андрей окрестил те деревянные комнаты, в которых их, двадцать парней Первого отряда «Орлы», поселили накануне. Вонь от немытых, потных парней мешала ему спать. А окна открыть было не вариант — моментально налетало такое количество комаров, что можно полночи бесщадно проворочаться, пытаясь уснуть под надоедливый, угрожающий ультра-писк.       В это утро он насчитал на своих ногах более двадцати крупных укусов — они вздыбились розовыми буграми и страшно чесались — видимо, какой-то кровосос-таки отужинал им ночью.       Андрей был в лагере в первый раз в своей жизни и еще беспомощно крутил головой по сторонам, пытаясь понять, как здесь все устроено. То, что у него будет весь день забит сегодня, он уже понял, но, когда он смотрел на разрисованное на ватмане цветными карандашами расписание, то он все еще не мог взять в толк: а когда отдохнуть-то можно? Разве здесь не для отдыха все построено?       «День заезда в лагерь! Конкурс на лучший гимн и название отряда!       …       Вечером: дискотека»       «Первый день смены:       Ориентирование на территории лагеря! Участие обязательно! Начало после завтрака! Участвуют ВСЕ!       …       Вечером: дискотека»       И всё дальше в таком же духе, — он бегло пробежал глазами в поисках «личное время», но не нашел. Всё, буквально всё было расписано до минут!       Ну, вертухаев с псарней нет — и на том спасибо.       Проблемы начались вчера же, в день заезда — оказалось, что на две кровати дается только одна тумбочка. Но на ней и внутри уже была куча чужих вещей, на всех полках — конфеты, карандаши, какие-то книжки, хотя когда здесь время-то читать?       Он сгреб рукой чужие вещи и засунул их на полку ниже, бросил свою сумку на кровать и развернул бутерброды.       — Тут нельзя есть. Муравьи набегут. За это очки снимают.       Андрей так и застыл с бутербродом в руке.       — Слава, — представился щуплый, картавый мальчик в больших очках.       — Андрей. Так у тебя ж там самого конфеты?       — Они на узел завязаны — так можно. Только ты не говори никому, это мне сегодня бабушка привезла. Узнают — отберут, очки снимут.       — А что еще за очки?       Но Слава не ответил, лишь утер нос рукавом.       — Ты здесь давно? — спросил Андрей.       — На все лето…       О, и такие бывают…       Вчера же Андрей понял, что бывают всякие. И такие, что вместе с ним заехали, и такие, что на все три летних месяца каждый год. Логика выдачи путевок была туманная…       Он все еще стоял после завтрака перед картой лагеря и изучал расписание.       Сзади кто-то хлопнул по спине.       Обернулся — Марат.       — Ну че, чушпан, пытаешься постичь тайны вселенной? — Марат улыбался, обнажая белые зубы. Вчерашние нездоровые тени под глазами пропали, опять смотрел на него с издевкой и наглостью, отчего только сильнее хотелось взять его за шкирку и прижать к этой самой доске. Но повсюду люди.       — Чушпан здесь только ты.       — Э нееет. Я-то тут седьмой год, а ты, видать, совсем не врубаешься, куда попал… Так что ты тут — форменный лошок. Впрочем, как и всегда. Ну давай, бывай, мне пора… — похлопывая по спине, он чуть задержал руку на его пояснице.       — Стой, — Андрей попридержал его за локоть. — Что здесь вообще? Тут свободное время когда? Я не понимаю ничего…       — Ха… Ты чего? Какое свободное время? Ты ж не в Америке! Привыкай! Строем ходить… — хмыкнул Марат и скрылся.       Нет. Такое Андрея не устраивало. Куда это он пошёл?       Бесит.       Андрей издалека увидел, как Марат приблизился к группе парней их возраста: с кем-то коротко пожал руку, кому-то похлопал по спине, а с кем-то обнялся бурно и с возгласами так, словно не виделись тысячу лет. Даже отсюда Андрей расслышал восторженное: «Димас! Я думал, ты не приедешь!» — и тот «Димас» обнял Марата и поднял его в воздух, водрузил себе на спину, и они побрели весёлой шумной гурьбой к корпусам, прочь от столовой.       Марат, сидя на спине «Димаса» и обхватывая того руками и ногами, кинул косой взгляд на Андрея через плечо — и Андрей увидел плохо скрываемую ухмылку на его лице.       Сука!       Спецом меня бесит?

***

      Вторым открытием для Андрея стало, что во время лагеря действовали совсем другие законы — не было разьездовских, тяпляповских, домбыта… как негласное олимпийское правило, все городские дрязги и козни прекращались на время, пацаны обнулялись — как Андрей услышал краем уха, такое началось когда кого-то несколько лет назад на смене забили до смерти, и лагерю грозили роспуском и закрытием, с тех пор любое уличное взаимодействие перерывалось на корню, и школьнику отказывали в лагере навечно, а для многих бедных семей это был единственный способ протянуть лето — скинуть лишний рот и заботы государству.       Ориентирование в лагере на скорость и по командам только доказало Андрею, что лагерь впечатляюще гигантский. Помимо двухэтажных деревянных корпусов для каждого отряда, были ещё корпуса для кружков, спортивные залы, оборудованные места для купания с небольшим пляжем, врачебный корпус, совмещённый с завхозом, и многие другие, даже собственная часть леса — на официальной территории лагеря. Там обещали провести загадочную Зарницу — название смутно отдавало чем-то ночным и военным.       Андрей не был в восторге. Честно сказать, он был чертовски замотан. Из корпуса в корпус, с обеда на сбор отряда, со сбора отряда на ещё какой-нибудь сбор, дежурства, инструктаж… Он пробовал отсидеться, но тут же прибегала или встревоженная Валя — вожатая помладше, или резкий и громкий студент-комсомол Ильяс, и выталкивали его наружу.       Терять контроль над своей жизнью, над своим расписанием, становиться каким-то винтиком, единицей на учёте — все это Андрея раздражало, вызывало в нем упорный, но вялый протест.       Одного он не понимал — почему он не видел Суворова на половине обязательных зарядок, сборов, мероприятий?       Искал на «Ориентировании» его глазами, нашёл только в глубине леса — увидел краем глаза, как тот курит с друзьями у металлической сетки ограждения — вальяжно оперся на нее спиной, что-то рассказывает, смеется. Об Андрее и не вспоминает.       Что-то горькое кольнуло Андрея — с ним он так не смеется. Ему он так не улыбается, как этому Димасу.       Въедливый голос внутри: смотри, смотри внимательно, впитывай до самого конца — так он ведет себя, когда кому-то действительно рад… а ты ему так, и нет тебя вовсе, забыл о тебе моментально. Презирает тебя, как и раньше. А ты что ожидал? Что тебе в жизни повезло? Забыл, кто ты? Слабак. И все видят твою слабость. А он — так в первую очередь. Небось, стоит рассказывает, какой ты пидор и лох. Бегаешь за ним, как жалкая собачонка.       Остаток ориентирования прошел на автопилоте. Андрей понуро плелся в составе своей группы со станции до станции, в пол-уха слушал, что говорили вожатые, и слабо кивал.       На дискотеку Андрей не пошел, отговорился головной болью и остался в корпусе — ноги гудели от уматывающей беготни за день.       Через два часа, когда все вернулись восторженные с дискотеки и наперебой принялись напевать Ласковый май и Комбинацию, Андрей понял, что ничего не потерял.       Вошла Валечка и выключила в их общей комнате свет. Парни ещё попереговаривались в темноте, обсуждали Валины изгибы, но затем и эти смешки угасли — комната погрузилась в сон, стало душно, где-то слышалось мерное сопение.       По счастливому случаю, кровать Андрея была у окна. Он развернул подушку не по уставу, а так, чтобы смотреть в сад. Вид полного, белого диска луны приятно успокаивал его растасканную за день душу.       Но сон не шел.       Внезапно он увидел, что кто-то подпрыгивает под его окном, задерживается на полсекунды и опускается вниз. Он узнал Марата и подорвался с кровати, натянул шорты с футболкой и торопливо вышел из корпуса, обходя аккуратно кровати, так, чтобы никого не разбудить.       Времени было около полуночи. На улице по-прежнему было тепло, лишь на пару градусов пониже, чем днем. Фонари не горели — только лампа над номером корпуса светила желтым, привлекала ночных мотыльков.       — Псс, Андрей. Я тут, — Марат курил за углом корпуса, с той стороны, где была глухая деревянная стена и только кусты крапивы. — Давай быстрее, меня тут комары сейчас сожрут заживо.       — Ты чего не спишь?       — К тебе в гости решил зайти, проверить… Че на дискач не пошел? — спросил он, туша сигарету об стену корпуса.       — А тебе есть до этого дело? Я думал, ты тут навек… с друзьями своими.       Андрей развернулся и собрался уходить.       — Бля, да Андрей… — Марат задержал его, ухватившись за футболку. — Задрал… Пошли отсюда, — потянул его по тропинке прочь от корпуса.       Пока они пробирались неизвестными для Андрея тропами куда-то на отшиб, к душевым и туалетам, Андрей не мог не отметить разительной перемены в Марате. Словно не было этих полугода, двух смертей, всей той жути, что на него свалилась. Будто это был тот самый Марат, с которым они жарили картошку на костре и курили на теплотрассе.       Он догнал его уже у душевой.       Тот резко развернулся и прислушался к звуку чьего-либо присутствия — ни души. Вошел в душевую и потянул за собой Андрея.       Душевая пахла хлоркой и сыростью. Свет пробивался лишь через открытые проемы под хлипкой деревянной крышей. Темно было так, что можно было различить только хромированные краны, вмонтированные в стены.       — Ну, че? Хочешь узнать, как здесь все устроено?       Марат пустился в объяснения хитросплетений расписания, но вся его многослойная тирада сводилась к тому, чтобы жаловаться на здоровье как можно чаще, нещадно косить от всех обязаловок и тем самым добывать себе окна свободы.       — Главное — не сильно палиться, ты понял? Ну и нервов им не делай… Они тоже не сильно заинтересованы за тобой бегать, если поймут, что ты ногу нигде без них не сломаешь, то на правах члена старшего отряда можешь рассчитывать, что глаза закроют на многое… Андерстенд? — издевательски добавил он.       Андрей пытался разглядеть в этой темноте издалека его лицо, но только изредка видел отблески глаз и светлое пятно зубов, когда тот улыбался.       — А друг твой, он из Казани?       — С Бугульмы… А че, Андрюш, ревнуешь?       — Ну, ты много на себя не бери… — сказал Андрей и подошел ближе. Марат стоял, оперевшись на кафельную плитку за спиной. Андрей поднял руку к его лицу и очертил пальцами линию его скулы.       Ощутил, как рука Марата легла ему на поясницу и медленно притянула к себе ближе. Их бедра соприкоснулись.       Рука Андрея залезла под футболку Марата, тот неотрывно смотрел ему в глаза, пока Андрей гладил его теплое тело, всей ладонью поднимался медленно вверх; нащупал маленький упругий сосок и сжал его с силой, чем заставил Марата прерывисто выдохнуть ему в губы.       — Марат, — наклонился и прошептал ему в шею. — Я скучал. Все эти дни.       Сказал — и сам удивился, как оно выпорхнуло из него. Что это в нем сказало? Кто? Совсем, видать, головой поехал. Напрягся всем телом, замер, ожидал какой-то колкости от него, очередного подъеба.       Но ничего из этого не последовало.       Вместо этого Марат поддался вперед и мягко прикоснулся к его виску губами, целуя.       От этого мимолетного движения что-то перекоротнуло в Андрее, словно электрический щит закоротило, так что посыпались искры из глаз, он зажмурился — то ли от стыда за высказанную слабость, то ли от сжимающей горло нежности.       Чувствовал себя таким слабым. Оголенным.       Марат забрался под футболку Андрею, стал оглаживать его тело. Андрей ощущал каждое его прикосновение к своей спине, плечам. Темнота душевой усилила остальные чувства, и все обостренное внимание Андрея сошлось на ощущении ладони Марата, томившего его своими движениями.       От его тепла, близости горячего тела, влажного дыхания сводило все внутри, вытаскивало что-то больное в нем.       Чувство слабости сменилось на животный голод. Андрей стал жадно его трогать, гладить по спине и бокам, кое-где царапал его кожу ногтями. Наклонился к его шее.       — Эй, не, не надо, завтра общие купания, заплыв… — Марат шептал сбивчиво, словно задыхаясь.       Андрей проигнорировал и продолжал целовать его шею и спускаться ниже — сразу вспомнилось и то, как он его весь день не замечал, и как скрывался со своими друзьями — захотелось теперь отомстить. Как умеет.       Он прикусил до боли нежную кожу на ключице. Марат застонал.       Внезапно послышались звуки по ту сторону стены — какие-то шорохи. Кто-то пришёл в туалет.       Оба болезненно напряглись, застыли как стояли. В душевой даже не было нормальной двери — только завернутый ракушкой коридор.       Марат чуть толкнул его.       — Ты первый иди. Я за тобой через пять минут. У меня корпус в противоположной стороне. Давай. Если че — просто курили тут.       Черт бы всех побрал. Да кому в час ночи приспичило?! Оторваться от Марата, такого, с этой сладкой кожей на вкус, сердце бьется под его ладонью — сейчас было немыслимо. Физически больно.       Андрей с досадой вышел из душевой и стал ускоренно спускаться к корпусу, так быстро, что пару раз наступил на что-то скользкое.       Его нагнал запыхавшийся Слава. Ах, этот, блин, придурок с конфетами.       Захотелось уебать его прям здесь.       — А я думал, куда ты пропал? — он бежал за ним почти спотыкаясь.       — Что? — резко обернулся Андрей и непонимающе уставился на него.       — Ну ты ушел куда-то, я думал, вдруг что…       — Не надо за мной ходить, Слав.       Он придурок, что ли, совсем? Органически дебил?       — А куда ты ходил?       Андрей развернулся и молча пошёл в корпус, Слава посеменил за ним. Лучше этому Славе сейчас прям замолчать, иначе утром на одного человека в лагере будет меньше.       Лежа в кровати, Андрей снова и снова пытался собрать все воедино и все равно не мог. Что-то упускал. Крутил по кругу события вечера.       Злость на Славу уже отпустила, хотя придурок продолжал напрягать одним своим сопением. Андрей уставился на диск луны, как будто и не уходил из комнаты никуда. Как будто и не было этих минут в душевой. От вырвавшегося откровения как будто что-то сдвинулось между ним и Маратом, но непонятно в какую сторону; уж точно не хотел, чтобы он считал его теперь жалким. Но все же, прикосновение его губ, его руки, дыхание — все соединялось в какую-то симфонию внутри. Заставляло Андрея тщетно крутить это по новой, искать что-то, что он упускает. Ведь если Марату все равно на него, то зачем тогда пришел?       Чувствовал себя каким-то размокшим стаканчиком мороженого, как те, что покупал Юле, а она так долго ела, что мороженое стекало по пальцам и замазывало все платье.       Так вот — он сейчас это мороженое, липкое, растекшееся по пальцам и подбородку.       И стыдно, и сладко.