Мякоть арбуза 🍉

      Перед тем, как идти на костер, он вытащил черную олимпийку из дорожной сумки.       Развернул ее на кровати. Молния слегка погнулась в середине, на левом рукаве — несмываемое пятно крови, сколько он не вычищал его — почему-то все там. Может, и не кровь вовсе. Какое-то другое темное вещество.       Он не надевал ее на улицу с марта. Думал несколько раз ее выбросить, слишком многое она ему напоминала, тянула его куда-то на дно. Она была словно живая. Когда она лежала в шкафу, в самом дальнем углу — то он ее избегал, в тот угол даже не заглядывал. Обложил ее вещами, которые не носит, но вот только все равно знал, что она там лежит, скрючившись в клубок, дышит, смотрит на него глазами рептилии. Смеется над ним.       Он надевает ее на голое тело, когда никого дома нет. Подходит к зеркалу. Смотрит долго в свое лицо, в свои медленно становящимися черными глаза, туда, на самое дно зрачка. Она ухмыльно оскаливается. Она знает, что он ее все равно наденет.       Он хотел ее порезать. Хотел ее поджечь. Однажды в марте даже принес ее на помойку за гаражами, взял спички — вот она с этого края подгорелая, но не видно. Она начала тогда чернеть, как черное может чернеть еще сильнее? Вспыхнуло и зарделось, и вместо блестящей ткань стала матовой, он смотрит на нее сейчас, и она как будто поглощает весь свет в себя и ничего не отдает взамен. Он потушил ее тогда тут же снегом. Забрал себе, забрал обратно, снова — как безвольный слабак.       Он не знал, зачем он взял ее с собой в лагерь. Для тепла, — сказал он себе, — вдруг холодно. Она рассмеялась — как скрежет несмазанных дверных петель.       Каждый раз, когда он надевал ее, он становился ближе. Чем больше проходило времени, тем отчаянней это было. На свой день рождения в апреле он поел торта с Ириной и Юлей, поулыбался натужно и лег спать. Надел ее и спал в ней всю ночь. Вернее, не мог заснуть. От волнения. Проворочался всю ночь от сжигающей тоски по Марату и тут же от мучительной ненависти к себе за это. Пообещал на утро волевым решением выкинуть ее в мусоропровод, но в который раз не смог.       И не сможешь никогда — шептала она ему. — Ты погряз. И нет тебе больше свободы от меня. А я буду мучать тебя за то, что ты сам такое сделал. За то, что ты предатель, за то, что ты достоин только его презрения. За то, что ты моральный урод, и все видят это. И я — тебе напоминание о том хорошем, что у тебя было и уже больше не будет. И я — всё, что у тебя есть от него. И знал бы он, какой ты — и этого бы не было.       А теперь, после того, что случилось…       Марат не замечал его на обеде. Андрея просто не существовало для Марата. И это было еще хуже, чем последние несколько месяцев. Еще больней.       Андрей попытался поговорить с ним, подошел при этом пыхтящем Димасе, взял за локоть Марата, «давай поговорим, давай не при всех» — тот холодно вывернул руку, смерил его ледяным взглядом.       Всё кончено? Всё?       Внутри Андрея какая-то ниточка, соединявшая его потрепанные части меж собой, надорвалась и разорвалась. Все полетело вниз, растрескалось вдребезги. Он, не помня себя, дошел со всеми до корпуса, где репетировали опять что-то очередное никому не нужное — представление на вечер. Кто-то смастерил наряды из простыней, кто-то разрисовал щеки краской — Андрей лишь сидел в углу и смотрел на всю эту бессмысленную возню устало, смотрел на это все и не видел ничего. Перед глазами был только холодный, разрезающий как сталь, взгляд Марата и вместе с ним — тепло его руки под футболкой, нежность его губ в душевой, эти два мира, два разных Марата, не склеивались у Андрея в голове во что-то единое, и только разум ему напоминал, что все было на самом деле.       Тоска. Затапливающее всё безысходность и тоска.       Андрей не заметил, как провалился в сон — события утра перегрузили его, и тело хотело отключиться от жизни.       Кто-то тряс его за плечо, он открыл глаза — ах да, это та самая девочка, имени которой он не помнит, и с которой танцевал пару дней назад на дискотеке. Она трясла его — ну зачем? зачем возвращать его оттуда, где хорошо, оттуда, где он все еще стоял в душевой, и не было того что после. Как только он открыл глаза, реальность навалилась на него, нагромоздилась. Он сожмурил веки, пытался отогнать это чувство тяжести в груди, которое снова поселилось в нем. Дальний друг его детства.       —Ты проспишь все, мы сейчас роли раздаем, кем ты будешь?       —Никем. Никем я не буду. Отстань от меня, пожалуйста… — он потер глаза рукой. — Я просто хочу спать. Я уже сегодня выступил за отряд, мне хватило, Маш, — последнее имя он бросил наугад, пожалел через секунду об этом, но и жалость выходила какая-то ненастоящая, бумажная.       —Катя меня зовут.       —Катя.       —Ты совсем не хочешь участвовать? Будет весело! Через пару часов выступление, мы ставим небольшие сценки по фильмам и сказкам, нашему отряду досталась «Русалочка» Андерсена.       —С детства ненавидел эту чушь.       —Ну почему же чушь?       —Какая-то девчонка, что? Влюбилась в парня, который пару раз покупался, или что там с ней? Ушла, оставила семью, свое море, все оставила ради того, чтобы быть с новым пацаном и жить в его мире? И потом, главное, что? Он вроде дружил сначала с ней, потом целовался с какой-то другой? И? Заебись сказка. Такого в жизни быть не может.       —Ты не понимаешь… это про любовь. У нас есть еще роли лодочника и короля, будешь?       —Если я и буду что-то у вас там играть, то только нож, которым она себя прирежет.       Андрей резко встал и, не оборачиваясь, вышел из корпуса на крыльцо. Дождь прекратился, но солнце так и не вышло.       Лес благоухал прелой листвой и мокрой корой — пахло, как в том лесу, где он гулял с отцом, когда тот был жив. Птицы оживились после дня затишья и трезвонили, как будто сейчас утро. Захотелось курить, но сигареты были спрятаны далеко, в дорожной сумке — не хотел, чтобы Ильяс заметил, у кого теперь его пачка.       Ветра нет, теплый воздух отдавал почему-то гарью.       Андрей присел на ступеньки, покрытые песком и землей, — отряхнул сначала их рукой и уселся, взирая вдаль, вбок от леса, на мучительный просвет между синими корпусами младших отрядов в закатных лучах.       Так и остался там сидеть. Отряд дорепетировал, и он поплелся со всеми в актовый зал и сел на последний ряд.       Актовый зал был тот же самый где проходили дискотеки, только менялись складные стулья — то их приставляли к стенам, то выставляли рядами.       Валя, слава богу, не приставала больше — думает, наверное, что я расстроился, что подвел отряд на волейболе. Знала бы она, насколько мне похуй. От моего Похуй можно зажигать ракеты.       Он уставился вперед, но даже не смотрел на сцену, где один отряд сменял другой с энтузиазмом первых коммунистов — уставился на деревянную, растрескавшуюся пустую седушку впереди себя, кто-то уже поколениями ковырял ее, и она была вся в занозах и царапинах.       На сцене — звуки, возгласы, речевки. Но он не вникал.       Это все слишком сложно.       И сложно быть тем, чем Андрей не был.       Сложно быть примерным сыном (Андрей не был), сложно быть хорошим подопечным (Андрей не был), сложно быть прилежным учеником (и тут не судьба). Хороший брат? Ну как сказать, учитывая, что мать из-за него в больнице лежит, а Юля плачет по ночам и спрашивает, где мама.       Андрей — хороший друг? Единственного друга избил зимой за то, что тот сделал так, как считал нужным, но Андрей это слишком поздно понял.       Андрей, может быть, хороший товарищ для универсама? Ха, ну не обманывай себя, это ты другим можешь втирать, но не себе — после полугода их опостылевшие рожи вызывают только отрыжку.       Где Андрей хорош? В чем? Может быть, в музыке? Он до сих пор кривится, когда кто-то плохо играет, но сам не доставал ни нот, ни даже нарисованных клавиш — так и лежит всё в пакете с вещами, с тех пор, как переехал к Ирине.       Андрей — недоразумение, ошибка.       Он везде ошибся и все проебал.       Но в одном он не ошибся, единственно в одном — в том, что он не врет хотя бы себе больше насчет себя.       И в том, что первый поцелуй у него был с тем, с кем он действительно хотел, чтобы он произошел. И теперь же этого не отнять, теперь же это навечно с ним. Но не успокоение от этого приходило, а только тяжелее становилось.       А у Марата был не первый, ведь была Айгуль, они целовались, тот сам рассказывал.       Андрей вспомнил то мучительное, что стыдно было вспоминать, оно выползло как тень, которую не хочешь трогать, как дым из-под закрытой наглухо двери: выползло и встало во весь рост — счастливая фигура Марата, когда он впервые поцеловался с Айгуль.       И ведь Андрей сам дал ему ее номер. О чем он думал тогда? Он думал, что он только хочет быть ближе к нему, быть с ним в группировке любой ценой, и наивно полагал, что у Марата этих Айгуль пять раз на неделе, и, более того, чем больше у него будет этих девочек, тем быстрее все развеется у Андрея к нему, и Андрея приведет в чувство реальность — а взамен реальность только разбила ему голову, рассекла ее наотмашь.       В тот день, когда Марат в первый раз поцеловался с Айгуль, он не позвонил Андрею вечером, как он обычно делал. Андрей пришел пораньше и ждал, как дурак, у телефона, что-то мучительно предчувствовал. Мама болтала по телефону с Ильдаром, и Андрей внутренне весь напрягся — «Ну долго они еще?» Ходил мимо нее несколько раз, недовольно глядел. Но даже когда она смущенно повесила трубку, Марат так и не позвонил.       А на следующий день Андрей увидел его счастливое лицо и горящие глаза… И все понял без слов.       И в тот же вечер Андрей пришел домой и забрался в ванну. Налил ее до краев почти кипятком, вода остывала, но он добавил еще горячей — его кожа была красная, ее щипало. А он просто смотрел, как пар от воды поднимается вверх, и уговаривал себя, что все ерунда, что ему не надо про это думать, что они друзья, и это все даже к лучшему, а то, что больно сейчас и сердце так стучит в горле — так это пройдет, это просто вода горячая. Слезы выступили на глазах, хорошо, что он один, хорошо, что его никто не видит — какой гребаный стыд. Он правда рад за лучшего друга.       Пусть бы он просто был его другом снова? Андрей бы стерпел, засунул бы свои желания куда-нибудь подальше, если б все было бы как раньше, всёёё кааак раааньше — яркое, счастливое единение, восторг в глазах, он касается его рукой, заваливается на него в игре, они сидят вместе у костра с остальными, случайно бедро Марата так близко, что Андрей чувствует его тепло через штанину.       И тут же в голове — ты смеешься? Какое как раньше? Этого нет, растаяло вместе со снегом, вытерлось вместе с землей. Ничего нет. А может и не было. Может только в твоей, Андрей, голове. А для Марата это и не значило ничего. И никогда.

***

      После представления все пошли на то, что называется «Костер». Песни под гитару у огня. Кто-то притащил кусочки хлеба из столовой.       Андрей забежал в корпус одеться потеплее.       Тогда и достал свою (свою ли?) олимпийку. Надел на голое тело. Синтетическая ткань задевала холодом чувствительные соски при каждом движении. Он заметил, что от тренировок в качалке за последние полгода его мышцы подросли, и теперь она не висела, а с натужным трудом облегала его тело. Ну хоть в чем-то универсам его поднатаскал — не совсем больше дрыщ.       У костра собирались по возрасту отрядов: два отряда — его и Маратов — у одного костра — почти 40 человек кругом. Сидели тесно, нога к ноге, на бревнах которые служили скамейками.       После ужина быстро стемнело, огонь разожгли с трудом — по отсыревшему хворосту для розжига скакали мелкие жучки, огонь их сжигал и с яркой мелкой вспышкой они пропадали в пламени. Вскоре Ильяс с подмогой — крепкими парнями из отряда Марата, принесли в брезенте сухие дрова — завхоз отдал им из запаса.       Андрей нашел свободную скамейку, вытянул ноги поближе к костру, но не слушал болтовню у костра, а выхватывал случайный тонкий гитарный перебор, который доносился с другого костра вдалеке.       Рядом с ним села Катя. Андрей смотрел на живое, волнующееся пламя, то и дело поглядывая вбок, где по диагонали от него напротив сидел Марат — разговаривал тихо с Димасом и еще какими-то парнями из своего отряда.       Ильяс достал гитару и взял первые аккорды, затем недовольно покрутил колки на грифе, настраивая, долго морщился, и наконец-то заиграл.       Пошли песни. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо….» Пели все вместе, но у Андрея даже мысли не было присоединиться к этому нестройному хору. Он ухватил свои колени и продолжал погружаться взглядом в пламя.       Андрею хотелось отключиться от всего. Он потер лицо руками, с шумом выдохнул.       Катя передала ему теплый чай в крышке из-под чьего-то термоса, он машинально отпил. Чай отдавал какими-то травами, может, листья смородины?       —А ты знаешь, мы заняли второе место! Зря ты к нам не пошел…       —И кого бы ты хотела, чтоб я играл? — Андрей спросил ее, бросая взгляд украдкой на Марата, который продолжал его не замечать.       —Мне кажется, тебе бы пошла роль… Лодочника!       —Лодочника? Не короля? — Андрей отвечал машинально, будто часть его ума могла делать это, не увлекая за собой его нутро, а участвуя автономно в этом диалоге от всего остального сознания.       Внутри же чувства заходили в свою крайность, становилось так плохо, что уже хорошо.       Он продолжал смотреть на Марата уже интенсивней, сверлить его глазами — ну когда-то же он должен почувствовать и посмотреть в ответ? Почему он этого не делает?       —Короля? Ничего себе у нас запросики… — сказала Катя и игриво усмехнулась. Он перевел на нее взгляд, как будто заметил ее в первый раз. У нее был приятный грудной смех, и ее полная грудь подрагивала при каждом ее движении. Лифчика на ней не было.       —А что? Я был бы плохим королем? — он поддел ее локтем, она засмеялась.       Так плохо все, что уже хорошо. Пожалуй, это лейтмотив его жизни.       —Ну не знаю… для короля ты немного… самоуверен! А вот работа лодочником тебя бы поставила на место.       Андрей опешил. Я? Самоуверен? Меня действительно так воспринимают со стороны?       —Да ты брешешь! Я был бы самым милостивым королем! — откуда во мне эти нотки обольстителя, подумал он. Ах да, легко играть, когда не приходится сгорать от стыда, когда действительно все равно. Как же это легко тогда.       Он чувствует, что ему ничего не стоит вот так сидеть и хохотать с этой девочкой с отряда. Даже ее приятная на вид грудь и лицо (да, именно в таком порядке) не вызывают в нем никаких особо чувств. А вот поболтать — довольно неплохо, так беззаботно. Забытое чувство.       Продолжил смеяться, болтать и смешить Катю дальше, и через некоторое время поймал на себе острый взгляд Марата. Вот оно. Вот что его пробуждает. Или же просто случайно блуждающий взгляд, и Андрей сейчас надумывает?       Если играть, то играть по-крупному.       Он положил руку невзначай ближе к Кате — завел за ее спину, так что и не обнимает, а просто… Но она при этом опирается на его руку, как на спинку скамьи. Получается полуобъятье? Ха, как же Андрею было все равно на Катю в этот момент. Бессердечная ты тварь, говорил он себе. И бросал на Марата короткие взгляды, проверяя, прощупывая.       Вот. Снова.       Андрей наклоняется ближе к Кате, убирает волосы с ее лица, она смеется в ответ и болтает дальше — что-то о других отрядах, как они выступили, у кого какого размера был бумажный нос, лес, хуй, чай, облака, белокрылые лошадки… Андрей, если б слушал, то что-то бы понял, но он не слушал, он чувствовал кожей чью-то ненависть.       —…ты думаешь, я только с тобой танцевала? Ты не обольщайся, Король-лодочник, я еще и с Димасом с того отряда танцевала, да-да! — фраза вырвала его из своего круга мыслей.       —Что?       Улыбка сошла с лица Кати. Он быстро собрался, перегруппировался — так не время тут девушку пугать, еще подумает, что я ее ухажер.       Он улыбнулся смешливо, она тут же расслабилась.       —Ну да, ну да, вон он с Суворовым сидит.       —А ты его знаешь?       —Кого? Марата? Конечно, он же каждый год, и я его еще с того года помню.       —Да? И что ты о нем скажешь?       —Характер стойкий, нордический… — она засмеялась. — Но вообще ничего сказать не могу… Знаю, что он со своими друзьями тут каждый год и что родаки у него упакованные. Наверное, такой же как и все… Мажорик…       —Эй. Не говори так. Я его знаю. Он не такой.       —Прости, я не знала, что вы знакомы. А откуда?       По кругу опять пошел термос, Андрей машинально отпил и закашлял. Катя заговорщически ткнула его под бок локтем.       — Тсс, тихо, а то вожатые просекут.       В кружке вместо чая был какой-то неопределимый сладко-горьковатый алкоголь. Не исключено, что намешано что-то сразу — самогон с вином или коньяк с ликером, по огненным дерущим ощущениям в глотке — градусов не меньше тридцати. Все молча передавали друг другу кружку, но действовали избирательно. Андрей заметил, что почему-то пропустили Славу и большинство девочек. Может, и к лучшему, подумал Андрей.       Песни у костра сменялись одна на другую. Все подпевали, Марат же сидел молча, уставившись на костер, иногда перебрасывался парой слов с ребятами около. То ли потрескивание огня, игра под гитару, выпитое горькое нечто, но Андрей перестал на мгновение думать о том, что между ними было, и стал просто любоваться им, тем, до кого до болезненности не дотянуться и не дотронуться: его задумчивое лицо освещалось только языками пламени, они танцевали и отражались на его коже красно-оранжевыми мягкими всполохами, делали тени его лица резче. Марат то и дело привставал и подходил к костру, шевелил там что-то тонким стальным шампуром, как кочергой, отсаживался обратно, отпивал алкоголь, передавал дальше.       Андрей представлял, как он подходит и целует его при всех, ошарашенных, рот открывших от удивления. Но тут же сноп искр из костра разрывал этот мираж, говоря — все в твоей голове, никогда ты не был ему дорог, а теперь и вообще… Ты все себе придумал. Ты же сам первый все начинал… звонил ему, приходил, трогал всегда первый… ему же просто весело, ты его отвлекаешь, как игрушка, от мыслей о той, которую он по-настоящему любил и любит.       Волшебный термос пошел по второму кругу. Кто-то уже пропускал, Андрей же выпил две кружки за раз. Горло обожгло спиртом — горечь на выдохе. Он зажмурился и от неожиданности прикрыл рот воротником, выдыхая. Марат резко взглянул на него.       Так, значит? Вычеркиваешь меня из жизни снова, Марат?       Катя же под боком искренне на него смотрела и смеялась его шуткам.       После выпитого в теле появилась легкость; боль в груди, мучившая его не переставая, заглушилась, улеглась. Вместе с этим все как будто заполонилось неясной пеленой, стеной отчаянного, яростного безразличия.       Так плохо.       Что уже.       Хорошо.       Андрей рывком встал и подошел к самодельному столу, сделанному из газеты, растянутой на деревянном школьном стуле. Подхватил одной рукой серый хлеб из столовой, подошел к Марату и при всех вытащил шампур из его рук и, не оборачиваясь на него, нанизав хлеб, стал держать шампур над костром.       — Эй, отдай, — сказал Марат и добавил тихо, чтобы только Андрей слышал, — че ты устраиваешь тут?       Андрей не ответил, присел поближе к костру и молча продолжал вертеть маленькие серые кусочки в языках пламени.       После того как закончил, вернулся на свое место и угостил Катю поджаренным хлебом, продолжая болтать с ней ни о чем.       Марат молча подошел с недовольным видом и забрал шампур. Андрей, пользуясь близостью, схватил его за рукав ветровки и потянул на мгновение на себя. Тот почти потерял равновесие и чуть не упал на него, но в последний миг оперся на руку, так что его голова оказалась очень близко. Андрей шепнул ему еле слышно на ухо:       — Давай поговорим?       Марат молча отстранился и отряхнулся, поправил одежду.       Сказал четким голосом, не пытаясь перевести его в шепот:       — О чем мне с тобой разговаривать, Андрей?       Катя обернулась. Марат только равнодушно скользнул по ней взглядом и отошел на свое место.       Ильяс долго копался в своем бесформенном рюкзаке и достал оттуда потрепанные школьные тетради, изрисованные и исписанные мелким почерком — с песнями и стихами, догадался Андрей.       Кто-то из другого отряда спросил зычным, но не громким голосом:       — Ильяс, а ты в Афгане был?       Ильяс застыл с тетрадями в руках. Одна из них упала на землю, но он не поднимал ее. Молча смотрел на спросившего и потом ответил негромким голосом:       — Нет, я на дневном…       — Ааа, а у меня брат пошел… и не вернулся, — пространным голосом продолжил пацан.       Повисла тяжелая пауза. Все замолчали, будто боялись двинуться. Андрей тоже замер.       — У меня тоже… пошел… — добавил глухо Марат, сидящий близко к костру и смотревший неотрывно в пламя; провернул тлеющие дрова, отчего столп алых искр взметнулся в черное небо.       Одна искра долетела до Андрея, и он уставился, как она медленно гаснет на рукаве его олимпийки.       Ильяс с шумом вздохнул, потупил глаза в землю, будто из него ушел весь запал и веселый дух разом.       Валя, сидящая через костер напротив, окруженная девочками, сказала:       — Давайте сделаем минуту тишины? Мы по программе в конце ее делаем, но давайте… сейчас? — вокруг закивали, послышалось слабое «давайте» вразнобой со всех сторон.       Тишина в их кругу контрастировала с шумом, смехом и песнями под гитару с соседних костров, но от этого она была более густая, затягивающая. Андрей увидел, что тот парень, который спрашивал Ильяса, закрыл лицо руками.       Андрей перевел взгляд на Марата и удивился, что тот смотрел на него неотрывно, взглядом, который Андрей все силился понять.       Через некоторое время Ильяс взял в руки гитару и разрядил тишину долгожданным звуком. Андрей будто почувствовал выдох сразу многих ребят вокруг. Девочки опять защебетали вокруг Вали, принялись заплетать ей косички на волосах, по кругу продолжил свое движение термос с неизвестным алкоголем.       Стало совсем темно, но звезд и луны было не разглядеть — только слабый белый диск за облаками.       — Я не знала, что у Суворова брат в Афгане погиб, — шепнула Катя.       — Не в Афгане, после.       — Ты знаешь что-то об этом?       Андрея она начала внезапно раздражать. Все стало раздражать. И этот лагерь, и этот костер, и то, что они дергают эту тему, вот надо было тому парню докапываться? Усталая злость, раздражение от этих тепличных деток переполняло, переливалось через край, — он потер лицо, пытаясь прийти в себя.       Когда убрал ладони со своего лица, то увидел, что Марата нет на месте. Услышал, как Димас кричит тому вослед: «…и принеси из моей тумбочки — там еще конфеты должны быть».       Через пару минут, Андрей вышел под предлогом в туалет, и пошел в сторону корпуса Марата. Под ногами что-то похрустывало — наверное наступил на пару улиток, вылезших после дождя. Идти было темно, редкие фонари подсвечивали гравий. И вот впереди показался деревянный корпус отряда, совсем такой же в каком жил Андрей. Корпус стоял почти на отшибе, самое последнее здание.       Он увидел силуэт Марата в тусклом желтом свете фонаря на стене — тот сидел на крыльце и курил.       Андрей подошел. Марат вскинул на него покрасневшие глаза, но в его взгляде было только секундное удивление. Он затянулся и указал жестом на олимпийку:       — Моя?       — Твоя. Угостишь сигаретой?       Марат молча протянул пачку.       Андрей сел рядом, так что его бедро касалось бедра Марата. Взял сигарету, Марат зажег ее от ярко вспыхнувшей спички.       Андрей затянулся и сказал на выдохе:       — И что? Так и будешь делать вид, что я не существую?       Марат смотрел на него непонимающим взглядом:       — А че ты, блять, хочешь?       — Тебя.       Марат чуть не поперхнулся дымом.       — Ты думаешь… что теперь любой может меня… ну это…       — Не любой — я. И тебе это нравится. Вот что я думаю.       Рука Андрея потянулась к шортам Марата.       — Андрей, уже не смешно. У тебя на все один ответ?       — Давай сначала… а потом попиздим… раз тебе так приспичило.       — Андрей, ты из меня кого делаешь? — Марат говорил, а сам сидел, опираясь на свои руки за спиной, и пассивно, как загипнотизированный, смотрел, как Андрей расстегивает ему шорты. — Ты не будешь этого делать, — добавил он.       — Буду.       — Блять, Андрей, — и тут же стон вырвался оттого, что Андрей взял его член в руку.       Андрей пересел на ступеньку ниже так, чтобы быть на коленях между коленей Марата, наклонился к его лицу и произнес с каждым движением по члену, смотря в глаза:       — Ты. Не будешь. Меня. Больше. Игнорировать.       — Смочи, блин… — сбивающимся голосом сказал Марат.       — Нет. Терпи. По-хорошему ты не хотел.       — Андрей… — вырвался стон.       Андрей сжалился. Что-то потянуло его — желание и злость, смешанная с виной. Он опустился на колени. Увидел ошарашенный взгляд Марата. Перевел глаза на член, на крупной головке уже показалась капелька влаги. Марата хотелось нестерпимо. Он понял, что весь день, каждую секунду он скучал по нему. Он никогда не делал этого, но алкоголь притупил все сторонние мысли — он заглотил одним движением сначала головку и потом стал медленно засовывать весь ствол себе в рот, пока тот не уперся до самой глотки и не занял все пространство, так что сложно было вздохнуть.       Марат сделал судорожный выдох через голос, от которого у Андрея встал. Он почувствовал руку Марата в своих волосах.       — Ты пьян, перестань. Ты пьян, ты не соображаешь… — но рука на голове у Андрея только сильнее зарывалась в волосы и проходила ногтями по коже головы. Марат с шумом выдыхал при каждом движении Андрея.       Андрей вытянул руку, одной рукой стал гладить Марата по ноге и перешел на торс, забрался под футболку.       — Андрей, блять… я не могу… перестань… я сейчас всё…       Хотелось поглотить его всего. Андрей начал двигать головой, то и дело давясь горлом, но это его только больше распаляло. Он посмотрел наверх и встретился глазами с Маратом. Тот смотрел дико, тем самым взглядом, от которого у Андрея все сводило под ребрами; глазами, в которых плескалось что-то темное и непонятное Андрею.       Через некоторое время Андрей почувствовал как Марат весь напрягся, стал словно каменный, а затем слегка выгнулся, удерживая рукой голову Андрея.       Андрей почувствовал пульсацию члена во рту и ощутил горьковатую струю, бьющую в нёбо. Он зажмурился и поперхнулся — часть спермы вылилась изо рта с всхлипом и попала на тыльную сторону ладони и рукав олимпийки.       Марат рывком поднял его к себе и начал жадно целовать и вылизывать ему рот, сплетаясь с ним языком. Обнял его крепко, одну руку погружая в чуть отросшие волосы Андрея, а второй обвивая его за шею.       Затем Марат отстранился и, все еще придерживая Андрея и смотря ему в глаза, медленно проговорил ему в искусанные губы с легкой усмешкой:       — Блять, Андрюш. А развести тебя на минет оказалось так просто, что почти смешно.