Между строк

Дом стоял чуть на отшибе от шумного города — не роскошный, но уютный, весь пронизанный теплом и ароматом кофе. На окнах цвели зелёные растения, а где-то в углу мурлыкал старый кот, подобранный с улицы ещё в те дни, когда у них не было ни цента в кармане, ни чёткой уверенности в завтрашнем дне. Только друг в друге. Минхо лениво тянется, пока Джисон, босиком, в мятых шортах, заваривает кофе. У него небрежно стянуты волосы, на щеке след от подушки, а губы расплываются в знакомой, немного наглой, но любимой до боли улыбке. Он бросает взгляд на Минхо, и тот тут же отворачивается, чтобы не выдать смущения — за столько лет ничего не изменилось. — Ты всё ещё краснеешь, когда я смотрю на тебя, — шепчет Джисон, ставя кружку перед ним. — Не смущайся, а то вдруг женюсь на тебе, — фыркает Минхо, и Джисон смеётся, целуя его в висок. — Уже поздно, Ли Минхо. Ты давно мой. Даже если бы не обручальное кольцо — весь мир бы знал. Они не айдолы. Не звёзды. Просто люди. Минхо стал фотографом — выставки, путешествия, съёмки. Джисон пишет музыку: для себя, для других, для фильмов. Их имена редко мелькают в заголовках, но им это и не нужно. Главное — друг друга не терять. Ночью они всё ещё укрываются одним пледом, всё ещё спорят, кто забрал одеяло. Всё ещё притворяются, что "только посмотрят один эпизод". Всё ещё делают вид, что не плачут над старой фотографией из времён юности. — Если бы ты мог вернуться в прошлое… что бы изменил? — спрашивает Джисон, глядя в потолок. — Ничего. Разве что… поцеловал бы тебя на год раньше. БОНУС — СЫНЧОНЫ Чонин, в белой футболке с принтом аниме, до сих пор ерзал, когда Сынмин целовал его в шею на публике. Но он больше не отскакивал, как раньше. Слишком много было пройдено — разговоров, ссор, ревности, принятия. Сынмин стал ветеринаром, его голос до сих пор успокаивал не только животных, но и Чонина, особенно в моменты тревожности. Чонин — иллюстратор. Его книги с мягкими историями о любви уже переведены на пять языков. — Ты всё ещё хранишь наш первый совместный снимок? — спрашивает Сынмин, пока они валяются на балконе под пледом. — Да. Он у меня в телефоне, в облаке, распечатан и… под подушкой. Ну, мало ли. Сынмин смеётся и щекочет его, а потом, внезапно замирает: — Знаешь, в следующем году я бы хотел... ну… позвать тебя туда, где всё началось. — В парк? — Да. И… может быть, сделать это официально? Чонин смотрит на него с удивлением, но потом просто кидается на Сынмина с обнимашками, тихо бормоча: — Я согласен. Хоть сейчас. И когда на их кухне снова собираются все: Чанбин, Хёнджин, Сынмин с Чонином, — шум, смех, шутки, заигрывания и толчки в плечо — это не просто компания. Это семья. Хёнджин, как обычно, со своей выразительной мимикой, щёлкает снимки на плёночный фотоаппарат. Чанбин зажигает свечи, словно это праздник. Феликс приносит пирог, хотя никто его не просил. А Банчан ворчит, что снова за всех платит, но делает это с улыбкой. — Минхо, — тихо говорит Джисон, пока все заняты. — А ведь мы выжили, да? — Мы не просто выжили, — отвечает тот, взяв его за руку. — Мы победили. И в этом нет ни тени сомнений.