Крылатый

Новый день — новое открытие. Всё тот же исследовательский центр. Харрис находился здесь меньше недели, но за это время с ним произошло больше событий, чем за последние годы. Он был глубоко увлечён — впервые за долгое время. Вспоминая недавние дни, он вновь возвращался к главному: Лололошка открылся ему. Это, как ни странно, грело душу. Придя в центр, он сразу ощутил на себе взгляд Кэлхуна — холодный, недовольный. Очевидно, тот всё ещё злился. Да ещё и Молли не переставала визжать у него над ухом. Раздражение только усиливалось. Но JDH было всё равно. Ни чувства Кэлхуна, ни Райи, ни кого-либо ещё его не волновали. Его заботили лишь исследования. Только они имели для него значение. Постижение устройства мира. Постижение Лололошки. Всё остальное — пыль. Он давно отбросил любые человеческие привязанности. Слишком обременительные. Слишком мешающие. Гениальные учёные редко бывают хорошими людьми. Они выше. Шире. Глубже. Остальные — глупцы. Так думал Джон. В школе все его раздражали: учителя, вбивавшие в головы ложную информацию, и одноклассники — сборище недалёких, которые верили, что можно добиться успеха без знаний. "Вот троечники стали бизнесменами" — говорил кто-то. Харрис даже не пытался объяснить им, что это лишь ошибка выжившего. Пусть узнают на своей шкуре. Он не учился в школе. Он учился дома. Сидел в библиотеках. Сам. И в юном возрасте мир признал его талант. Приглашение из Америки пришло, как только он стал достаточно взрослым. В тот же период умерла его сестра. Больше на родине его ничего не держало. Он уехал. Без прощаний. Без слёз. Он был холодным. И считал, что это — его сила. Чувства мешают. А он хотел — быть выше. Умнее. Одиноким — но великим. Так он жил. Так и живёт. И, скорее всего, не изменится. --- Утро Харрис начал с попытки взять кровь. И сразу столкнулся с проблемой: как, чёрт возьми, взять кровь у существа с такой кожей? На вид она была мягкая, нежная. Но по прочности — будто из титана. Он достал обычную иглу, даже не подозревая подвоха. Попытался аккуратно ввести её — и она сломалась. Пять минут он менял иглы: тонкие, толстые, хирургические. Даже достал нож и в отчаянии ударил. Лезвие разлетелось на куски. Титановый образец — американская гордость — треснул. Харрис в ярости метнул очередной инструмент в стену. Металл глухо звякнул и отлетел. Бесполезно. Но тут — озарение. Он вспомнил старый кейс. Если кожа непроницаема — ищи слизистые. Глаз — рискованно. Нос — непредсказуемо. Рот... — Открой, — произнёс он тихо. Лололошка уставился на него. Несколько секунд — полная тишина. Потом, как будто поняв суть происходящего, послушно открыл рот. Челюсти — анатомически человеческие, но всё остальное... шире, чище, симметричней. Харрис достал зонд с микроиглой. Подъязычная вена. Тонкое место. Он действовал точно, как хирург. Щелчок. Кровь капнула в встроенную капсулу. — Есть, — прошептал Харрис, отступая. На лице впервые за день появилась тень триумфа. Лололошка лишь слабо дёрнул головой. Он всё понял. Он позволил. --- Лололошка не отреагировал. Неприятно — да. Непонятно — нет. Он жил в исследовательском центре достаточно долго, чтобы понимать, что такое анализ крови, зачем нужен геном и что такое "структурная карта ДНК". Он не знал чувств. Не знал морали. Но знал науку. Он знал древнерусский язык — ведь его первой "тюрьмой" был княжеский замок. И он знал всё, что слышал. О прошлом, о нравах, о заговорах. Его память была совершенной. Он знал историю лучше любого академика. Но знал он только Россию. Остальной мир — обрывками. Он не знал, зачем ему это знание. Он никогда не говорил. И всё это казалось просто мусором в голове. Но его это не волновало. В жизни его не волновало почти ничего. Он не помнил своего рождения. Ни детства. Ни начала. Он был. И всегда был — таким. Он просто появился — в лесу.  Среди деревьев, мха и ветра. Он не знал, откуда взялся. Не помнил, чтобы рос или взрослел. Он всегда был таким, каким стал — с крыльями, со шрамами, с этой же одеждой. Лес был его первым миром. Настолько долго, что он наблюдал, как животные меняются. Как волки становятся мельче, как птицы теряют в размерах, как мех у зверей становится тоньше, адаптируясь к новому климату. Он видел эволюцию — не в книгах, а вживую. Животные чувствовали его. И они боялись. Он был не как они. Не ел. Не пил. Не старел. Он был неподвижной точкой в меняющемся мире. Если подойти слишком близко — он мог напасть. Не из жестокости, а просто по инерции. Поэтому звери обходили его стороной. Даже самые храбрые. Но он смотрел. И учился. Когда птицы летали, он тянулся к небу. Он не понимал, как это работает — просто чувствовал. Он смотрел на их движения и повторял. День за днём. Год за годом. И когда однажды он поднялся в воздух, не было ни восторга, ни ужаса. Было — естественно. Лес не был его. Он это понимал. Лес был всем. Для каждой лисицы, каждого мышонка, каждой белки. Он — жил в нём, но не владел. Он — часть пейзажа, но не хозяин. А потом — клетка. Золотая. Одинокая. Стоявшая посреди чего-то странного и чужого. Он увидел её — и подошёл. Без страха. Без любопытства. Просто — подошёл. И вошёл. Почему? Он не знал. Просто — вошёл. И когда шагнул внутрь, что-то изменилось. Он почувствовал: это — моё. Не как лес. Не как небо. А как вещь, как понятие, которое не знал до этого. Но теперь знал. Дом. Он не знал этого слова, но понял суть. Здесь — его место. Никто не заберёт. Никто не отнимет. Клетка — это его. И он — её. Когда он оказался среди людей, Лололошка начал изучать слова. Не повторял их вслух — нет. Никогда не произносил. Но слушал. Словно ребёнок, впервые попавший в мир звуков. Он просто вбирал их в себя — наблюдал, как они используются, в каком тоне, в какой ситуации. Сначала это были обрывки, смысл которых ускользал. Но со временем всё стало складываться. Попробуйте прожить не годы — века — в тишине, слушая, как кто-то говорит рядом. Вы удивитесь: даже молчаливый, вы начнёте понимать. Так и вышло с Лолошкой. Память у него была цепкая. Изумительная. Он впитывал язык быстро, точно и прочно. Понимал разговоры, термины, оттенки эмоций. Даже тех, кого называли «верхними», он со временем научился распознавать и различать. У него было много... хозяев, если это вообще можно так назвать. Он сам никогда их так не называл. Имен их он не вспоминает. Помнит — да. Но смысла в этом нет. И, скорее всего, он никогда никому их не назовёт. А зачем? Кому? Единственный человек, кто вызывал у него настоящий интерес, была Райя. Почему — он не знал. После разговора с Джоном впервые задумался об этом по-настоящему. Ведь до неё он никогда не исследовал собственные чувства. Не видел в них смысла. Он просто существовал — бессмысленно, красиво, тихо. Но теперь что-то изменилось. Он чувствовал. Что-то родное. Тёплое. Непонятное. Он ловил себя на желании прижаться к её плечу. Уткнуться в шею. Ощутить прикосновение — не как контроль или команда, а как ласку. Иногда он даже мечтал быть маленькой птичкой. Лёгкой, хрупкой. Чтобы Райя могла взять его в ладони, погладить перья, прижать к себе. Но он был больше неё. Слишком большой. И это было невозможно. Но мечта — оставалась. Тёплая, нежная, невозможная. Иногда он думал, что стал похож на птенца. Только вылупился — и первое, что увидел, был её взгляд. А после — уже невозможно забыть, уже всё решено. Может быть, у Райи дар — быть матерью. А может быть... просто Лололошка дал сбой. Пока в голове Лололошки бушевали мысли и чувства, Джон уже начал исследовать его кровь. К сожалению, такие вещи не терпят спешки. Исследования занимали время, требовали условий, и потому, покинув свой кабинет, он направился в лабораторию — там было просторнее, безопаснее, да и, возможно, быстрее. К этому моменту подошла Райя. Увидев, как Джон торопливо уходит, она приоткрыла рот, чтобы спросить, можно ли ей войти в кабинет. Но тот даже не взглянул на неё — лишь молча бросил в её сторону ключ и коротко бросил: — Всё. Этого было достаточно. Райя поняла — это ключ от его кабинета. Значит, он разрешает. Она вошла. Лололошка уже собирался вернуться в клетку. Сидел на полу, задумчиво опустив взгляд, будто колебался. Но, увидев девушку, остановился. Она подошла, села рядом и легко прислонилась к его плечу. Ответ последовал без слов: Лололошка мягко обнял её крылом. Крыло было тёплым, почти воздушным. Она закрыла глаза на миг, уловив себя на мысли: "Как же хотелось бы заснуть рядом с ним". Но нет — не сейчас. Она учёный. Она исследует его. И всё же... в этом прикосновении было нечто большее, чем просто контакт наблюдателя с объектом. Она решила заговорить. Помочь Лололошке строить речь. Понять его. И — если повезёт — узнать немного больше. Так прошла вся неделя. В спокойном, неторопливом ритме. Лололошка говорил. Мало — но говорил. Слова рождались с усилием, но в них было что-то живое, настоящее. Райя же говорила больше — возможно, пытаясь вытянуть из него фразы, а может, надеясь, что он впитает новые слова. Она не знала, что он уже прекрасно понимал их все. Он просто... выбирал молчать. Кэлхун, со своей стороны, пытался вразумить Молли, всё чаще и чаще поднимающую разговоры о Джоне и Райе — в голосе девушки звучали нотки ревности, и Кэлхуна это начинало тревожить. Она вселяла в него сомнения. А ему они были не нужны. А Джон... Джон становился грозой всего исследовательского центра. Он буквально поселился в лаборатории, одержимый идеей расшифровать загадочную кровь. Каждый, кто попадался ему на пути и, по его мнению, занимался ерундой — получал выговор, а то и целую лекцию на час. Его раздражение росло. Кровь не поддавалась. Она не была ни человеческой, ни животной — по крайней мере, ни на одно известное существо она не походила. Геном был странный, чужеродный, словно ускользающий от понимания. И это бесило. В течение всей недели к Джону время от времени подходил Саймон. Он предлагал кофе, звал на разговор, пытался убедить немного отдохнуть. Но чаще всего — без особых церемоний — получал холодный отказ. Хорошо ещё, что без брани. Хотя казалось: ещё чуть-чуть, и Джон сорвётся — и обрушит на него поток самых отборных выражений. Иногда подходила и Молли. Осторожная, тихая — словно надеялась снова стать его помощницей. Но попытки быстро заканчивались слезами. Джон Дэйви Харрис был в отвратительном настроении. Он срывался. Повышал голос. Ругался. И с каждым днём всё резче. Он даже в кабинет почти не заходил. Хотя у него были дубликаты ключей — он мог бы. Но единственное, что он делал всю эту неделю — приходил в центр, заходил в лабораторию, утыкался в микроскоп. Читал, записывал, анализировал. Снова и снова. Часами. До утра. Или оставался ночевать прямо там. Он почти не спал. Почти не ел. Он был одержим. Исследования медленно, мучительно шли вглубь. И никуда. Все это видели. Даже Кэлхун, хоть и не вмешивался, уже начинал беспокоиться. Синяки под глазами Джона темнели с каждым днём. Он становился резким, грубым, замкнутым. А кофе... Кофе тек в нём, как топливо. И если бы кто-то решил подсчитать, сколько он выпил за эту неделю — счёт бы шёл не в чашках в а литрах . Он медленно, но неотвратимо катился вглубь. В науку. В себя. В бесплодную ярость. —Что же не так с его кровью? —На человеческую она почти не похожа. Структура — совершенно иная. Гены... какие-то никуда не годные. Клетки делятся неправильно. А ещё она почти не сворачивается. Что с ней? —На животную тоже не похоже. И всё же — красная. Поразительно. Я бы не удивился, если бы она оказалась синей или даже чёрной... Но нет. Красная, как у человека. Как у всех. Интересно, а если её влить в кого-то? Или... во что-то? Может, будет эффект? Нужна крыса. Гуманно ли это? Хотя... ради науки всё гуманно. — Эй, ты. Как там тебя... — Джон махнул рукой. — Да неважно. У вас есть подопытные крысы? — Подобные кры... простите, что? Явно удивлено спросил простой учёный центра. — Крысы. Животные. Грызуны. По-моему, я вполне сносно говорю на русском. Или ты не разумеешь? — Джон раздражённо поднял брови. — Почему ты заставляешь меня повторяться? — Простите, сэр... просто... это считается... жестоким обращением с животными... — Мне плевать, как это считается, — перебил Харрис. — Живо принеси мне, что я сказал. Или ты не видишь, что здесь происходит?! Это прорыв! Идиот! Узкие у тебя глаза или что?! Мужчина, очевидно азиатского происхождения, вздрогнул. Он почувствовал себя оскорблённым, но не посмел возразить. Он видел, как всего полчаса назад отсюда выбежала девушка, вся в слезах. А Джон тогда кричал, что уволит её к чёртовой матери. Он боялся оказаться следующим. — Что тут происходит? — послышался спокойный голос. Кэлхун. Похоже, он наконец отвязался от Молли и пришёл разобраться, что творится в лаборатории на этот раз. — Увольнение, вот что происходит, Кэлхун, — резко бросил Джон. — Ты, видимо, был отвратительным руководителем, раз в этом центре работают сплошные кретины, идиоты и... Господи, я просто не понимаю, как в мире вообще столько людей с лишней хромосомой, м? Слова прозвучали не просто с раздражением — с ядовитой издёвкой. В других обстоятельствах Кэлхун, возможно, и разозлился бы. Но сейчас он просто вздохнул. Он видел перед собой не учёного, а измученного, измотанного человека. — Джон, — сказал он спокойно, — тебе нужно отдохнуть. Круги под глазами выглядят так, будто тебя кто-то избил. И оставь ты уже в покое сотрудников. Мы не проводим исследования на грызунах — это не наше решение. Это распоряжение сверху, от правительства. Хочешь жаловаться — пиши им. Он помолчал, потом добавил жёстче: — И не смей больше оскорблять людей по национальному признаку. Это не просто грубость. Это — расизм и нацизм. Не допущу этого в своём присутствии. Мужчина, стоявший рядом, словно ожил. Почувствовал, пусть и мимолётное, но облегчение. Он был благодарен бывшему руководителю — и наверняка потом найдёт способ выразить свою признательность. Хоть бутылкой вина. Хоть открыткой. А Джон... Джон наконец посмотрел на себя. У стены, на тележке, лежало зеркальце. Он взглянул. Даже сквозь тёмные очки были видны тёмные круги под глазами. Лицо осунулось. Он выглядел как тень самого себя. И главное — он понял, что только что сказал. Что только что сделал. Он ненавидел расизм. Ненавидел нацизм. Всю жизнь считал это глупыми, отвратительными идеологиями. Ненависть к другому человеку из-за внешности, пола, роста — это же... это же бессмыслица. Эти вещи невозможно контролировать. И за редкие попытки что-то изменить — платят слишком высокую цену. Он всегда презирал тех, кто судит по таким признакам. И теперь — сам стал таким. Он хотел бы проклясть себя. Пора спать. Он понял, что ехать домой — глупость. Но у него ведь есть кабинет. А в кабинете — кровать. И потому, закончив кое-какие дела, он направился туда. Туда, где ждал Лололошка. В это же время в кабинете всё ещё сидела Райа. Всю эту неделю она приходила сюда каждый день. Открывала дверь, садилась рядом и снова начинала говорить с Лололошкой. Просто так, без цели, без давления. Разговоры были обычными: как прошёл день, как он себя чувствует, не скучно ли ему. Узнала она за всё это время немного — ведь не старалась вытянуть информацию, скорее просто была рядом. Первое, что стало ясно: у Лололошки нет возраста. Точнее, он его не помнит. И это было вполне логично, учитывая, что он уже говорил что не помнит, как родился. Второе удивило больше. Когда Райа, почти в шутку, просто для галочки, спросила, какой у него любимый цвет, он ответил: — Голубой. Она даже растерялась. — Голубой? — переспросила с лёгкой улыбкой. Он только кивнул. — А ещё? Что тебе ещё нравится? Он задумался. Долго молчал. Потом тихо сказал: — Шарф. — Шарф? — удивилась Райа. — Какой шарф? — Шарф… этого учёного. Райа догадалась. — Ты о Джоне? Кивок. — А ты не помнишь его имени? — осторожно спросила она. Вдруг у Лололошки плохая память? Он покачал головой. Несколько секунд посидел в тишине, потом всё-таки добавил: — Не имеет значения, какое имя. Райа всё поняла. Он знал имя Джона Дэйви Харриса. Но для него оно ничего не значило. Ни важности, ни тепла. Не настолько, чтобы называть. Имя — это то, чему человек придаёт значение. А Лололошка — не придавал. И это, наверное, было бы обидно. Если бы Лололошка также обращался к ней — безымянно, — ей, возможно, стало бы немного грустно. К счастью, он её имя помнил. А ещё было приятно узнать, что ему нравится голубой — ведь её волосы были именно этого цвета. Может, в этом и был тайный смысл его привязанности к ней? Хотя, вряд ли. Но… всё же. — О, я придумала! — с воодушевлением воскликнула Райа, озарённая внезапной идеей. Лололошка взглянул на неё с лёгким удивлением. — Как тебе идея: я сделаю тебе шарф, такой же, как у Джона, но... — она сделала паузу, улыбаясь, — с голубыми оттенками. Без оранжевого. Лололошка посмотрел на неё молча, затем слегка улыбнулся и кивнул. Его улыбка была редкостью, но от этого — особенно тёплой и светлой. Райа просто таяла, когда он так смотрел. Было приятно знать, что идея ему понравилась. Остаток недели прошёл в ещё более простых, казалось бы, разговорах. О еде — оказалось, он никогда не ел. О воде — то же самое. Она начала рассказывать о себе, а он оказался отличным слушателем. Когда они были наедине, он даже сам задавал вопросы. — А как ты с ними познакомилась? — Почему ты выбрала именно это? — Сколько тебе лет? — А что было дальше? Райа с каждым днём чувствовала, что это уже не просто монолог. Это был диалог. Он слушал. Он интересовался. Он был рядом. Она всё аккуратно записывала в свой блокнот, строчка за строчкой, сердце за сердцем — счастливая и довольная. Райя даже не подозревала, какой хаос творился в исследовательском центре. Она не знала, что Джон Дейви Харрис устроил настоящий разнос сотрудникам. Причина проста — она почти не покидала кабинет, погружённая в разговоры с Лололошкой. Да и Кэлхун в последнее время молчал. Раньше он всегда что-то рассказывал: жаловался на Молли, возмущался поведением Харриса, делился впечатлениями о прошедшем дне. Но теперь — тишина. Лишь иногда, когда Райя спрашивала, что случилось, он отвечал устало: — Молли... забирает последние силы. Она решила не настаивать. Не хочет — не расскажет. Ему, видимо, действительно тяжело. Она снова сидела с Лололошкой, рассказывала ему о детстве: как бегала по лужам, как однажды чуть не сломала ногу, как получила крохотный шрам. Лололошка слушал, не перебивая. И вдруг — стук. Дверь была закрыта, но не заперта. Она приоткрылась. На пороге стоял Джон Дейви Харрис. Это был первый раз, когда Райя увидела его в таком состоянии. Глаза — полусонные, шаг — будто на автопилоте. Казалось, он еле доковылял с лаборатории. Лололошка взглянул на него мимолётно, без интереса, и тут же вернул взгляд на девушку. Если Райя волновалась, то Лололошке было безразлично. — Боже, что с тобой? — испуганно прошептала она. — Да так, ничего, — устало отмахнулся Джон. Голос — без издёвки, без привычной язвительности. Только слабость. — Райя, будь душкой, уйди, пожалуйста. Мне бы поспать. Она кивнула, молча собрала вещи и вышла. В кабинете остались только Харрис и Лололошка. — Хэй, почему ты даже не смотришь на меня, а, симпапусик? — очень сонно и с каким-то отчаянным юмором начал Джон Дейви Харрис. — Это вообще-то из-за тебя я такой. В курсе? — Из-за меня? — переспросил Лололошка. — Да! Я даже не подозревал, что у тебя настолько уникальная кровь. Хм… Слушай, а ты вообще точно живое существо? — Не знаю. Никогда не задавался этим вопросом. А это важно? — О, а ты стал разговорчивее… — Джон чуть приободрился, приподняв голову. — Аж неожиданно. Сонна озвучил Джон развалившись на кровати. Его действительно удивило, что Лололошка сказал больше, чем обычно. — Неужто Райя научила? — Она разговаривала со мной. С ней очень приятно вести диалог. У неё было интересное детство. У всех такое детство? — спросил Лололошка, явно заинтересовавшись. — Ох, не знаю, какое у неё там детство… Но если ты говоришь о приключениях, то да. Я тоже с детства попадал во всякое. Ах… — Джон прикрыл глаза, — Саше всегда приходилось потом вытаскивать меня из передряг… и обрабатывать раны. Он расслабленно говорил, лёжа на кровати, переодеваться не собирался вовсе. Устал настолько, что двигался только рот — и на том спасибо. — Саше?, — вдруг переспросил Лололошка. — А, да… Это моя сестра. Надеюсь, ты знаешь, что такое сёстры? Братья, сиблинги… если тебе так проще. Или ты не знаешь английский? — усмехнулся Джон. — Сиблинг?.. Не знаю. Но «брат» и «сестра» — спокойно. Или ты думаешь, я не знаю русский? — Лололошка сказал это осторожно. До этого он сидел на стуле, но вдруг встал и шагнул в сторону клетки. Джон, увидев это движение, неожиданно даже для самого себя резко вскочил и схватил Лололошку за руку. От неожиданности Лололошка чуть не ударил его, но вовремя вспомнил договор — и замер. — Эй, куда ты собрался? Мы не закончили диалог. Это вообще-то невежливо — уходить вот так! А красотка!?— уже в своей обычной манере буркнул Джон, всё ещё держась на последнем дыхании бодрости. Он и правда был на пределе, но не хотел обрывать разговор. Сейчас Лололошка проявлял интерес, и Джону этого было чертовски мало. — Понимаю, обидел словами… Но откуда же мне знать, что ты знаешь русский? А вот про английский… Сиблинг — это слово по-английски. Означает и братьев, и сестёр.Будешь знать теперь, а? — он подмигнул. Лололошка не отреагировал никак, и Джон усмехнулся, почти ласково. — Я вижу, ты устал. Иди спать. А я — к себе, — спокойно сказал Лололошка, словно напоминая, что его пора отпустить. — Нет, не хочу. Ляжь со мной спать, — выдохнул Джон, уже почти теряя сознание, но упрямо удерживая взгляд. После этого Джон надул щёки, как обиженный ребёнок. Это, конечно, было скорее насмешкой, чем настоящей обидой. Но Лололошка таких нюансов не понимал. Не то чтобы он не знал слов «сарказм» или «притворство» — он знал. Просто как это выглядит он понятия не имел. А потому, искренне поверив, что Джон действительно обиделся, не желая что бы учёный снова мешал ему видется с Райей ангел решил пойти на уступку: — Хорошо. Но как только ты уснёшь — я уйду к себе, — сказал Лололошка, чем немало удивил Джона. Тот не ожидал, что существо и правда согласится. Но, не решившись "тянуть кота за яйца", Джон лишь довольно ухмыльнулся, мягко потянул Лололошку за собой и уложил его на кровать, попутно устраиваясь рядом. Даже чуть ближе, чем следовало. Но на самом деле он всего лишь хотел лечь рядом с крыльями. Это было его маленькое, почти детское желание — уснуть на этих крыльях. И вот, оно сбылось. Крылья оказались удивительно мягкими. Тепло от них, почти невесомое, ласкало спину, и Джон уснул почти мгновенно. Лололошка заметил это не сразу. Прошло, может, минут тридцать. Но когда он понял, что Джон спит — и спит крепко, глубоко, даже немного с улыбкой, — он тихо выбрался из-под его руки. Следы его тела ещё тёплыми отпечатками остались на простынях. Но самого его уже не было. Он снова оказался в клетке. Как будто и не выходил. До чего же упрямое животное. Если… это вообще животное, конечно.