Одиннадцатый. Книга II Ересь Хоруса.

Истваан V был миром тишины. Не той тишины, что рождается из смерти или запустения, но иной — глубокой, древней, словно сама планета предпочитала не быть услышанной. Его небеса редко знали яркий свет: серые облака медленно ползли над каменными плато и изломанными равнинами, а ветра, холодные и сухие, шлифовали скалы до острых, почти геометрических форм. Морей здесь не было — лишь солёные пустоши, высохшие русла рек и редкие озёра, темнеющие в кратерах, будто застывшие глаза планеты. Жизнь цеплялась за этот мир упорно, но скупо. Небольшие человеческие поселения жались к редким источникам воды и тепла — к геотермальным разломам, старым перерабатывающим станциям, полуразрушенным промышленным узлам времён ранней колонизации. Люди здесь жили медленно, почти созерцательно, словно боялись потревожить нечто большее, чем они сами. Они знали, что Истваан V старше человечества на этом мире. Намного старше. Ибо в сердце планеты, в её низинах и на плато, стояли крепости. Они не были похожи ни на что, созданное руками человека. Их стены вздымались под странными углами, словно пренебрегая привычной геометрией. Камень, из которого они были сложены, не поддавался ни коррозии, ни эрозии, ни времени — гладкий, тёмный, иногда отливающий зелёным или фиолетовым блеском, будто внутри него текли иные, чуждые энергии. Проёмы дверей не имели створок, а коридоры уходили вглубь земли, разветвляясь в лабиринты, от которых отказывались даже самые смелые исследователи. Никто не знал, кто их построил. Не сохранилось ни легенд, ни артефактов, ни письмен, которые могли бы рассказать о создателях этих цитаделей. Лишь пустота — и ощущение, что эти стены были возведены не для войны, не для жизни, а для чего-то иного, более странного, более холодного, чем любые человеческие замыслы. Местные жители относились к крепостям с осторожным уважением. Иногда туда отправлялись группы исследователей, искателей древностей или просто молодых людей, желающих прикоснуться к тайне. Они возвращались с пустыми руками — ксеносские строения не хранили ни сокровищ, ни технологий, доступных пониманию. Но почти все, кто бывал внутри, говорили об одном и том же: о странном ощущении наблюдения, о тишине, которая казалась слишком плотной, слишком осмысленной, чтобы быть простой пустотой. Истваан V был миром загадки, но не угрозы. До тех пор. Появление флота астартес не сопровождалось ни торжественными фанфарами, ни длительными переговорами. Небо просто потемнело, будто его заслонили сами звёзды. Гигантские силуэты ударных крейсеров и линкоров вышли из варпа и заняли орбиты с безупречной точностью, словно мир уже давно был их собственностью. И в каком-то смысле — так и было. Когда на поверхность высадился Воитель Хорус Луперкаль, Истваан V перестал быть отдалённой колонией и стал узлом войны. Его силы развернулись стремительно, без сопротивления и колебаний. Сыны Хоруса, Пожиратели Миров, Гвардия Смерти, Дети Императора — легионы, чьи имена ещё не были прокляты, но уже несли в себе тень грядущего ужаса. Их десантные корабли опустились на равнины и плато, их боевые машины прорезали пыльные просторы, а ауспексы сканировали каждый метр поверхности с методичной, беспощадной точностью. Местные власти не сопротивлялись. Да и как могли бы? Несколько тысяч плохо вооружённых ополченцев против богов войны в керамитовых доспехах. Гарнизоны сложили оружие в первые часы. Административные центры были заняты без единого выстрела. Связь перешла под контроль астартес, и весь мир оказался в руках предателей ещё до того, как большинство его жителей поняли, что произошло. Приказы последовали почти сразу. Население Истваана V было невелико — разбросанные поселения, горнодобывающие станции, научные посты и небольшие аграрные комплексы. Но даже этих людей оказалось достаточно для планов Воителя. Тысячи мужчин и женщин были мобилизованы, зачастую без объяснений и отсрочек. Их грузили на транспортные корабли и отправляли в спешно формируемые полки Имперской Гвардии — не для славы, не для защиты родных миров, а для войны, смысл которой от них скрывали. Тех же, кто оставался, ждала иная участь. Их согнали в Ургальскую низину — обширную, мрачную равнину, где особенно густо стояли древние крепости ксеносов. Именно здесь Воитель решил создать оборонительный узел планетарного масштаба. Эти сооружения, пережившие эпохи и цивилизации, теперь должны были стать бастионами против надвигающегося карательного флота Империума. Людей заставляли работать среди чуждых стен и коридоров, которые не поддавались инструментам и резакам, словно отказывались быть изменёнными. Там, где нельзя было резать — сверлили. Там, где нельзя было сверлить — взрывали. Там, где нельзя было взрывать — строили поверх, возводя человеческие бастионы на костях чужой архитектуры. Под надзором вернувшегося с неудачных переговоров Фенексийца, люди прокладывали траншеи, устанавливали батареи, тянули кабели и силовые линии, создавали укрепления, предназначенные с идеалом выдержать орбитальные удары и массированные высадки. Древние залы превращались в командные пункты. Пустые ксеносские башни — в артиллерийские платформы. Глубокие подземные комплексы — в убежища и склады боеприпасов. Никто не спрашивал их согласия. Никто не объяснял, от чего именно они должны защищаться. Но слухи ходили. Говорили о предательстве. О том, что Хорус восстал против Императора. О том, что Истваан III был выжжен с орбиты вместе с собственными легионами. О том, что скоро сюда придёт флот, несущий возмездие, и Ургальская низина станет полем битвы, которое войдёт в легенды — если кто-то вообще переживёт его. По ночам рабочие лагеря смотрели на далёкие силуэты крепостей, чьи углы ломали свет звёзд, и шептались о том, что эти сооружения не зря стояли пустыми столько веков. Что они были построены не для людей. Не для войны. И, возможно, не для живых. А над всем этим, в чёрном небе Истваана V, висели корабли Воителя — молчаливые, неподвижные, как хищники, затаившиеся перед прыжком. Планета больше не была миром тишины. Она стала миром ожидания. И это ожидание было страшнее любого грома. *** Создание второго карательного флота стало срочным делом сразу же после донесения вести об поражения первого. Прибывшие остатки Кулаков и Волков были покрыты позором ничуть не хуже их примархов, еле переживших последний трюк Циклопа и после унизительное преследование от Кастеляна Темпестус. Но никакие физические раны не могли быть больнее фактов — из общих сил в практически двести тысяч астартес выбралось лишь пятьдесят и сорок тысяч из которых было Кулаками. Случайно или нет, но Верховный Король мог потерять ещё больше после варп-перехода на своём флагмане, сократив легион до тысячи сыновей. Было бы действительно иронично, сравнись Шестой легион по итогу с Тысячью сынами. Но ирония и символизм были чужды Императору — он был разгневан столь огромными потерями не только среди своих сыновей, но также и утерей большей частью отправленных на Просперо кустодианских стражей с коллегиями титанов, ставших Империуму самой крупной пощёчиной за долгие годы. Поэтому второй карательный флот был собран сразу же и в экстренном темпе, дабы не дать закрепится предателям в системе Истваан и уничтожить их восстание на корню. Пертурабо, ранее ответственный за укрепление и налаживание защиты Терры в отсутствии Дорна, был назначен новым главой второго карательного флота и вместе с большей частью своего легиона отправлен в систему Истваан. Впереди него, как наиболее близ лежащие, были отправлены легионы Саламандр, Гвардии Ворона и Железных Рук. Они будут авангардом всего наступления, его первой волной по укреплениям предателей и теми, кому достанется львиная доля славы во время компании по убийству Воителя и его подхалимов. И было вполне естественно со стороны Пертурабо выбрать столь умелого стратега как Горгона в качестве главы первой волны наступления…пусть тот и не догадывался об некоторых изменениях своего брата. Во второй же волне придут сами Железные Воины, Альфа Легион, Несущие Слово и Повелители Ночи. Семь легионов были наиболее близкими, хоть и не самыми сильными, но их было более чем достаточно для уничтожения противника. Даже если учесть, что в системе Истваан не были замечены силы Одинадцатого легиона, о чьём предательстве стало понятно после Просперо и полной тишины в сегментуме Темпестус с пропажами регулярных экспедиций в данные края. Но Пертурабо не сомневался что его брат просто сидит в своём родном секторе и зализывает раны — Лазури трус и никогда не будет действовать рискованно. Хотя даже если и будет, то подобное будет лишь отчаянной попыткой…попыткой превзойти превосходную, гениальную и просто идеальную во всех смыслах стратегическую мысль великолепного стратега вроде Пертурабо. *** Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, прижимая ладонь к боку, где под тканью и старыми печатями сочилась тёплая, липкая боль. Канализация под преддвериями Имперского Дворца была узкой, тёмной, пропитанной застоявшейся влагой и металлическим запахом древних механизмов. Здесь, под слоями мрамора, золота и символов власти, текли воды, которые никогда не видели солнца — как и тайны, что теперь гнали его вперёд. Старик был согбён, сед, его дыхание рвалось с хрипом, но глаза… глаза оставались ясными. Слишком ясными для беглеца. Слишком старыми для одного лишь человеческого века. Позади него — не шаги. Не звук брони. Не дыхание преследователя. Позади него было присутствие. Оно шло медленно, не торопясь, словно знало: убегать бесполезно. Оно уже победило. Оно уже сидело на Золотом Троне, в плоти того, кого старик знал дольше, чем существовали нынешние имена мира. Господин… старый друг… Он не смел обернуться. Боль вспыхнула вновь, и вместе с ней — воспоминания. Они всегда приходили, когда тело начинало подводить, когда настоящее грозило оборваться. Тогда прошлое поднималось, как волна, и уносило его назад — туда, где он ещё не был стариком. Когда-то он был иным. Высоким. Сильным. Не склонённым, а возвышающимся над толпами. Тогда Терра ещё не знала единого владыки. Она была разорвана на царства, полисы, империи, пожирающие друг друга с жадностью, достойной хищных богов. Он был одним из них. Завоевателем. Тираном. Непокорным владыкой востока, чьи армии катились, как прилив, по каменным дорогам Эллады. Он носил имя, которое история знала как имя персидского царя — одного из многих, ибо он умел менять лица, судьбы и имена так же легко, как другие меняют плащи. Сегодня он был одним Дарий, завтра — другим, и каждая «смена царя» сопровождалась тем же холодным взглядом, тем же железным разумом. Полисы падали. Храмы горели. Греки шептали его имя со страхом. И тогда он встретил Его. Юного. Стремительного. Ослепительно уверенного в собственной правоте. Того, кого хроники назовут македонским царём, сыном грома, любимцем судьбы. Того, кто вёл войска не как тиран, а как буря. Он проиграл. Не просто битву — эпоху. Его армии были разбиты, его замыслы рассыпались, а сам он впервые в жизни понял, что перед ним стоит не просто враг, а равный. Более того — тот, кто смотрит дальше, глубже, страшнее. Их клинки не скрестились тогда. Но их воли — да. С тех пор они шли через века, иногда по разные стороны баррикад, иногда — как тени друг друга. Они были полководцами и советниками, пророками и палачами, королями и изгнанниками. Они поднимали цивилизации — и топили их в крови. Они сражались в тысячах побоищ, где не уступали ни в хитрости, ни в упорстве, ни в умении жертвовать всем ради победы. И ни разу — ни разу — ни один не смог сломить другого окончательно. Со временем ненависть уступила место уважению. Уважение — пониманию. Понимание — союзу, столь же опасному, сколь и неизбежному. Он стал тенью. Голосом за троном. Рукой, которая не носит короны, но направляет её. Он принял облик вечного старика — потому что стариков недооценивают. Потому что им доверяют тайны. Потому что их считают слабыми. И именно ему было доверено больше, чем кому-либо ещё. Истинный план. Не завоевание. Не трон. Не культ. А нечто куда более великое — и потому куда более опасное. План был настолько тщательно скрыт, что даже сущности, живущие в безвременье, не могли разглядеть его целиком. Он знал: если они узнают — они нападут. Не поодиночке, не через шёпот и соблазн, а все сразу, единым клином. Так и случилось. Старик споткнулся, упал на колено, едва не вскрикнув. Вода плеснула, отражая слабый свет люменов. Он заставил себя подняться. Слишком рано, - подумал он.- Мы не были готовы. Они узнали. Сущности варпа — те, что вечно враждовали друг с другом, — впервые действовали вместе. Они не стали разрушать стены. Не стали жечь города. Они ударили туда, где было больнее всего. В плоть. Тело Его было захвачено. Не уничтожено — о, нет. Осквернено. Сковано. Превращено в тюрьму, из которой теперь смотрело нечто иное. А он — старик — попытался остановить это. И был почти убит. Рана пульсировала. Печати ослабевали. Он чувствовал, как присутствие за спиной приближается — не торопясь, наслаждаясь. Но он всё ещё жил. И потому бежал. Не ради себя. Ради того, что ещё можно спасти. Он знал: сейчас ни он, ни его сети, ни его агенты ничего не изменят. Терра уже знала о предательстве Воителя. О войне, что надвигается. О расколе, который нельзя залатать словами. Значит, оставался лишь один путь: скрыться, раствориться и работать из тени. И — как бы горько это ни звучало — помогать тому, кого объявили предателем. Помогать тому, кто с самого своего появления среди примархов вызывал наибольшие подозрения. Тот, кто закрылся в прочном панцире из тайн и дезинформации до такой степени, что даже Альфарий, личный его ученик и истинно первонайденный, всё не может проникнуть глубже позволяемого ему. Но именно он, наряду с Воителем, может оказаться главной силой для победы над лжевладыкой. Потому что в грядущей войне истина не будет принадлежать ни верным, ни мятежникам. Она будет принадлежать лишь тем, кто переживёт. И, как было это на старой Терре, именно «правильную» истину запишут в учебниках истории и будут пересказывать старики своим внукам. Старик исчез в тьме туннеля, унося с собой боль, память и верность, которая пережила империи, богов и тысячелетия. *** «Эйзенштейн» вырвался из системы Истваан не как корабль, но как беглец — ободранный, израненный, дымящийся, словно зверь, которого пытались добить, но не сумели. Его двигатели выли в предельном режиме, корпуса отсеков были испещрены следами попаданий, а многие системы работали лишь потому, что отказывались умереть раньше экипажа подобно самим сынам Мортариона. За кормой остались пепельные миры, орбитальные эскадры предателей и сама тень неизбежной гибели. И всё же корабль ушёл. Когда варп-переход захлопнулся за ними, реальность сомкнулась, как рана, и «Эйзенштейн» нырнул в иное измерение — туда, где пространство и время гнулись, как горячий металл, а мысли имели вкус, цвет и вес. На борту не было ощущения спасения. Было лишь ощущение отсрочки. Гарвель Локен стоял в коридоре медицинского отсека, прислонившись к холодной переборке. Его доспехи Сынов Хоруса, до этого лишь часами назад горделиво разукрашенные обратно в цвета Лунных Волков, были поцарапаны, обуглены и покрыты следами засохшей крови — не только чужой. Он снял шлем, и воздух корабля показался ему тяжёлым, словно он дышал через воду. Я должен был умереть там, - думал он.- С ними. Он всё ещё слышал эхо Истваана: крики, взрывы, треск болтеров, голос Тарвица в эфире, когда тот звал выживших, и потом — тишину когда он улетал на борт «Эйзенштейна» во время сжигания Истваана. Ту тишину, которая приходила только после того, как умирают слишком многие. Рядом, у консоли навигационного узла, стоял Натаниэль Гарро. Гвардеец Смерти был неподвижен, как изваяние. Его броня была потускневшей, испещрённой следами сотен пережитых ещё с Терры битв, но в осанке не было ни усталости, ни сомнения — лишь сосредоточенность человека, который уже принял худшее и потому мог идти дальше. Подобное было свойственено Гвардейцам Смерти — мрачно принять смерть и всё продолжать идти не смотря ни на что. -Мы действительно ушли, — тихо сказал Локен всё ещё ощущая во рту отвратный привкус крови и залетевший пепел в волосах.- Иногда мне кажется, что это сон. -Нет, — ответил Гарро.- Слишком мало мёртвых для сна, но слишком много чтобы не признать это реальностью. Он повернулся к Локену, и их взгляды встретились — бывший капитан Сынов Хоруса и командир Гвардии Смерти, ещё вчера принадлежавшие к легионам, чьи примархи стояли рядом. Теперь они были беглецами. Изменниками в глазах Империума. И единственными, кто мог рассказать правду. -Если мы не доберёмся до Терры, — продолжил Гарро, — всё это не будет иметь значения. -Доберёмся, — ответил Локен, хотя не был в этом уверен. Потому что варп уже начал говорить с кораблём и из него им никуда не деться. *** Гул искажённого пространства просачивался сквозь стены, как низкое, бесконечное рычание. Иногда «Эйзенштейн» содрогался, словно по его борту скользили невидимые когти. Свет люменов мерцал. Тени двигались не так, как должны. Люди и астартес ловили себя на том, что слишком долго смотрят в пустоту, и пустота будто бы смотрит в ответ. Интереторы с «Мстительного Духа» держались вместе, в боковом отсеке, подальше от основных коридоров. Они были чуждыми здесь — не солдатами, не воинами, но свидетелями. И именно это делало их опасными для тех, кто хотел скрыть правду. Эуфратия Киилер лежала на койке, бледная, сжимая левую руку у груди. Её дыхание было прерывистым, лоб покрывал холодный пот, а пальцы дрожали так, словно в них бил слабый электрический ток. -Это снова? — тихо спросила Мерседес Оливития, сидевшая рядом. Киилер кивнула. -Оно… жжёт, — прошептала она.- Как будто под кожей огонь. И он… он движется. На её ладони, под тонкой тканью перевязки, скрывалась метка — восьмиконечная звезда, выжженная в плоть так, словно не была раной, а частью самой её сущности. Она появилась после того, как в недрах «Мстительного Духа» прорвалась тварь варпа — бесформенная, вопящая, пахнущая озоном и гнилью, — и после тех допросов, где её разум выворачивали, словно перчатку, пытаясь понять, что именно она видела. С тех пор её мучили припадки. Сны, которые не были снами. Голоса, звучавшие не в ушах, а внутри мыслей. -Я боюсь закрывать глаза, — призналась она.- Там… слишком много света. И слишком много тьмы. -Ты в безопасности, — солгала Оливития, потому что ничего лучше сказать не могла. Иногда к ним заходил Гарро — молчаливый, тяжёлый, словно сама смерть в броне. Он стоял у дверей, словно страж, и его присутствие почему-то приносило Киилер странное облегчение, будто боль отступала, когда рядом был кто-то, в ком она ощущала нечто большее, чем просто силу. -Ты веришь, что мы дойдём? — спросила она однажды. -Я не верю, — ответил Гарро.- Я иду. И это почему-то было лучше любого утешения. *** Появление Диренка стало неожиданностью для всех. Он вышел из бокового коридора, когда «Эйзенштейн» уже был глубоко в варпе, словно материализовавшись из самой тьмы корабля. Его броня была чуждой — тёмной, почти чёрной, с матовыми узорами, напоминающими зубчатые волны или челюсти хищной рыбы. На наплечнике — знак, который никто из присутствующих не узнал сразу: стилизованная акула, разрывающая звезду. Астартес остановился, подняв руки в знак отсутствия угрозы, и снял шлем. Лицо его было суровым, изрезанным шрамами, глаза — тёмными, как глубины океана. -Моё имя Диренк, — сказал он.- Легион Кархарадон Астра. Четвёртый орден «Падальщики» из пятой роты разведки. Тишина, последовавшая за этим, была тяжёлой, почти болезненной. -Одиннадцатый легион…- медленно произнёс Локен.- Это невозможно. -Тем не менее, — ответил Диренк.- Я здесь. Гарро сделал шаг вперёд. -Как ты оказался на борту? -Я не покидал борт «Мстительного Духа» с самого инцедента на Молехе, — сказал тот.- Сначала я выполнял приказ моего владыки — слежку за Вотелем. Когда же началась резня на Истваане III, я понял, что мой примарх…- он замолчал на мгновение, словно подбирая слова, — …не тот, кем был. Макайо Лазури предал клятвы. И если Хорус пал, то пал и он. -Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Локен, — что твой легион тоже… -Разделился, — закончил Диренк.- Как и ваши, он оказался раздробленным на лояльных и верных примарху, где большая часть лояльных элементов нашего легиона направлялась в систему Калт. Там Несущие Слово подготовили атаку на Ультрамаринов по приказу врага и наверняка мой примарх отправил и моих братьев на гарантированную резню. Но я не собираюсь умирать в тишине. Я хочу, чтобы Империум узнал. Все должны узнать. Он посмотрел на них — на Гарро, на Локена, на интереторов за переборкой. -Поэтому я здесь. Чтобы помочь вам добраться до Терры. Гарро молчал долго. Потом сказал: -Тогда ты с нами. И в этих словах не было ни доверия, ни сомнения. Лишь факт. *** Путешествие через варп становилось всё тяжелее. Сны экипажа путались с явью. Люди слышали шаги там, где никого не было. Иногда кто-то клялся, что видел фигуры в отражениях полированных поверхностей — слишком высокие, слишком тонкие, слишком неправильные, чтобы быть людьми. Даже астартес чувствовали давление. -Оно… как будто проверяет нас, — сказал Локен однажды Гарро, когда они стояли в наблюдательной галерее, глядя на невозможные цвета за смотровым щитом.- Не атакует. Просто… смотрит. -Варп всегда смотрит, — ответил Гарро.- Вопрос лишь в том, что оно видит. Киилер становилось хуже. Иногда её охватывали судороги, и она кричала так, будто кто-то рвал её душу изнутри. Иногда она впадала в странное оцепенение, глядя в одну точку и шепча слова на языках, которых никто не знал. Но иногда — иногда она вдруг начинала говорить ясно, будто сквозь неё проходил луч чего-то иного. -Он… не мёртв, — прошептала она однажды.- Но и не жив. Его держат… но он держит их тоже. -Кого ты видишь? — спросил Локен. -Свет… в цепях… и тень, что боится его, — ответила она.- Это началось. Уже началось. Гарро сжал рукоять меча. -Тогда нам нужно успеть. *** В капитанском отсеке, где временное командование кораблём принял на себя Гарро, собрались все, кто мог влиять на судьбу «Эйзенштейна»: он сам, Локен, Диренк и интереторы. -Если мы выйдем из варпа в неправильной точке, — сказал Гарро, — нас уничтожат. Если выйдем в правильной — нас могут уничтожить тоже. Но у нас нет выбора. -Терра должна узнать, — сказал Локен.- Даже если нас сочтут безумцами. -Или предателями, — добавил Диренк. -Тогда мы будем предателями, говорящими правду, — ответил Гарро. Он посмотрел на каждого из них. -Мы не армия. Не флот. Мы — свидетельства. И если нас сотрут, история исчезнет вместе с нами. -А если мы выживем? — спросила Оливития. Гарро не ответил сразу. -Тогда Империум больше не сможет сказать, что его не предупреждали. Варп вокруг «Эйзенштейна» вздрогнул. Навигационные системы взвыли, предупреждая о возмущениях в потоках реальности. Гравитация дрогнула, свет потускнел, а затем вспыхнул вновь. Где-то в глубине корпуса что-то ударилось о металл — не физически, но так, что все почувствовали это одновременно. Киилер вскрикнула, схватившись за ладонь. -Оно ближе, — прошептала она.- Но… не к нам. К нему. Всё к нему. -К кому? — спросил Локен. Она подняла на него глаза, и в них было странное, почти невыносимое спокойствие. -К войне. «Эйзенштейн» летел сквозь невозможность, неся на борту не солдат и не беженцев, а семена истины — хрупкие, уязвимые, но способные прорасти даже в мире, который уже начинал гореть. И где-то в варпе, среди потоков искажённого времени и боли, что-то древнее и голодное наблюдало за ним……и ждало, когда корабль наконец выйдет из тьмы.