Одиннадцатый. Книга II Ересь Хоруса.

Пепельные небеса Истваана III висели низко, будто сама планета склонялась под тяжестью грядущего предательства. Сквозь бурые облака и ядовитые испарения пробивались огненные следы десантных капсул и посадочных барж — не как знаки спасения, но как приговор, вынесенный без суда и возможности оправдания. Восставшее население этого мира приговорено к смерти и не повезёт тем, кто не переживёт первые часы компании. На мостике Мстительного духа Хорус Луперкаль стоял неподвижно. Воитель Человечества, первый среди примархов, он взирал на падение своих сыновей с выражением, которое не осмеливались прочесть даже его ближайшие капитаны. Золотые глаза отражали небо Истваана — мутное, багровое, будто залитое кровью ещё до того, как она пролилась. Он знал, что делает. Но знание не делало это легче. Четыре легиона — Пожиратели Миров, Дети Императора, Гвардия Смерти и Сыны Хоруса — нарушили собственные боевые доктрины, отказались от привычных построений и цепочек командования. В ряды высаживавшихся первыми шли не лучшие, не сильнейшие, не самые прославленные…но самые верные. Те, кто всё ещё держался старых клятв, старых идеалов, Императора, который остался на Терре, и войны, какой она когда-то была. Те, кто был больше терранцем, нежели верным своему примарху астартес. Это был изящный и страшный ход. Не удар в спину — удар в самое сердце. -Передовые эшелоны на траектории, — донёсся голос адъютанта.- Высадка подтверждена по всем четырём легионам. Хорус не ответил сразу. Его мысли были далеко — не в текущей операции, не в расчётах орбитальной артиллерии и не в тактических схемах подавления мятежа. Он видел лица. Он видел Тарвица — благородного, прямого, не умеющего лгать даже врагу. Он видел Гарро — стойкого, несгибаемого, того, кто бы умер, но не склонил голову. Он видел сотни и тысячи других — воинов, которых сам когда-то приветствовал как братьев, командиров, героев Великого Крестового похода. «Моих сыновей.» -Они не должны были быть там первыми, — тихо сказал он, больше себе, чем окружающим. Мортион бы не стал задавать вопросов из-за своим пренебрежением большинства сыновей — все они были расходным материалом в его театре войны. Фулгрим желает убедить Феруса Мануса стать их ценным союзником, но мало кто верит в данный исход — Горгон упрям и крайне самонадеян. Однако мало какие вещи смогут пересилить братские узы этих двух. Ангрону было всё равно, чья кровь прольётся первой и сам же наверняка помчится убивать своих сынов в первых рядах. Его же легион выполнял приказ без колебаний, ибо доверял отцу безоговорочно. Но Хорус помнил время, когда и сам был таким. Он сжал кулак, броня тихо скрипнула под напряжением. На поверхности Истваана III лояльные силы четырёх легионов высаживались под предлогом зачистки мятежных городов. Они шли уверенно, организованно, с дисциплиной, закалённой в сотнях побед. Их знамена развевались в ядовитом ветре, а болтеры были заряжены для боя с врагом — врагом, которым они ещё не знали, что стали сами. Когда первые батальоны заняли позиции, когда капитаны запросили дальнейшие приказы, орбитальные платформы уже завершали развёртывание. Орудия медленно поворачивались, словно гигантские звери, выбирающие цель. Когорты титанов на планетарной поверхности были назначены изначально так далеко, как было возможно, дабы взрывы от бомбардировки не задели даже «маловажные» единицы богомашин. Техника же…среди танков и полков смертных людей были безоговорочные лоялисты и поэтому их жертвы можно даже не считать, а остатков не опосатся. Хорус закрыл глаза. В этот миг он не был Воителем. Он не был мятежником. Он был братом, сыном, воином, который слишком хорошо помнил, за что когда-то сражался. «Если я не сделаю этого сейчас,» — думал он, стараясь заглушить бушующую внутри совесть.- «Эта война станет невозможной. Если я оставлю их в тылу, они ударят в спину тогда, когда ставка будет наивысшей. Тогда погибнут не тысячи — погибнет человечество.» Но мысль не приносила утешения. -Активировать вирусные боеголовки, — наконец произнёс он. Слова были ровными. Слишком ровными. Команда прошла по цепи связи, и вскоре небеса Истваана III разорвались огнём и ядом. Смерть упала с орбиты, как кара богов, которых человечество больше не признавало. Целые города исчезали в пламени. Атмосфера закипала. Брат убивал брата, даже не видя его лица. На мостике повисла тишина, тяжелее любой артиллерийской канонады. Хорус смотрел на тактические экраны, где сигналы лояльных подразделений гасли один за другим, и чувствовал, как внутри него рушится что-то древнее, прочное, казавшееся нерушимым. Не вера — её он уже утратил раньше. Не честь — её он перекроил под новую реальность. Это была боль от осознания, что пути назад больше нет. -Прости меня, — прошептал он, зная, что никто не услышит. Он понимал: это лишь начало. Истваан III был не просто чисткой — он был рубежом. Черта, за которой Хорус Луперкаль переставал быть Воителем Императора и становился чем-то иным — тем, кто готов уничтожить собственное прошлое ради будущего, которое видел лишь он один. И в этот миг, среди огня и пепла, среди погибающих сыновей и умирающих идеалов, рождалась настоящая война. Война, которая разорвёт Империум на части и навсегда изменит судьбу человечества. *** Пепел Истваана III оседал на наплечники, как серый снег, и казался безобидным — почти мирным — в первые часы высадки. Воздух был тяжёл, насыщен химической гарью и старыми промышленными ядами, пропитавшими воздух индустриального мира. Но для астартес это было лишь неудобство, не более. Болтеры работали чётко, клинки рассекали плоть восставших, а приказы передавались по каналам связи с привычной холодной уверенностью. Для них это была обычная операция. Лояльные роты четырёх легионов продвигались по разрушенным агломерациям и промзонам, зачищая квартал за кварталом. Сыны Хоруса шли во главе, как и всегда, их доспехи цвета морской волны были знаком решимости и победы. Рядом с ними действовали Пожиратели Миров: яростные, неудержимые, но дисциплинированные в бою, пока им был указан враг. Гвардия Смерти методично зачищала подземные комплексы и бункеры, не оставляя за спиной ничего, что могло бы выжить. А Дети Императора шли стройно и красиво, словно сама война была для них формой искусства. Всё происходило так, как и должно было. -[Сопротивление ослабевает, ]— докладывали командиры рот.- [Противник разрознен. Мятеж близок к подавлению.] И они верили в это. Верили в своих примархов. В Воителя. В Императора. Верили, что исполняют свой долг — тяжёлый, но справедливый. Они не замечали странностей. Не замечали, что орбитальные корабли не передают привычных тактических обновлений. Что подкрепления задерживаются. Что некоторые каналы связи вдруг замолкают без объяснения причин. Это можно было списать на плотные атмосферные помехи, на разрушенные ретрансляторы, на хаос боя. Пока не раздался голос. Он прорвался в эфир резко, без кодовой последовательности, словно кто-то вырвал микрофон у диспетчера судьбы. -[Всем подразделениям, слушайте внимательно. Это капитан Саул Тарвиц, Дети Императора. Повторяю: Саул Тарвиц.] Имя разнеслось по комлинкам, эхом отразившись в шлемах сотен воинов. Те, кто знал его, замерли на полушаге. Те, кто не знал, всё равно почувствовали: в голосе было что-то неправильное — не паника, но напряжение, слишком острое для обычного доклада. -[Вы не должны были быть здесь, ]— продолжал он.- [Это ловушка. Орбитальные силы готовятся к тотальной бомбардировке. Вас списали. Нас всех. Немедленно ищите укрытие. Повторяю: ищите укрытие. У вас есть минуты — возможно, меньше.] На несколько секунд повисла тишина. Затем эфир взорвался. -[Что ты несёшь, Тарвиц?!] -[Подтверди источник!] -[Это шутка?] -[Кто отдал приказ?!] Но ответов не было. Лишь короткий, обрывающийся сигнал, словно кто-то вырвал горло самой связи. Некоторые не поверили. -[Вперёд, ]— приказывали капитаны. -[Мятежники отступают. Не поддавайтесь панике.] Но другие… другие чувствовали. Что-то в словах Тарвица задело слишком глубоко. Не логикой — инстинктом. Тем древним боевым чутьём, которое спасало их в сотнях сражений. И тогда небо изменилось. Сначала это было похоже на далёкую грозу — глухой, непрерывный гром, идущий откуда-то сверху, сквозь облака. Затем воздух задрожал. Пепел, покрывавший улицы, взвился в вихрях, будто сама планета пыталась стряхнуть с себя живых. -[Орбитальные вспышки…]— прошептал кто-то по связи. -[Это не поддержка…] В следующую секунду горизонт вспыхнул белым. Солнце, казалось, упало на Истваан.-Вирусные боеголовки разорвались в верхних слоях атмосферы, и смерть пролилась вниз, как ядовитый дождь. Целые кварталы исчезали, превращаясь в пепел прежде, чем люди и астартес успевали осознать происходящее. Воздух становился огнём, огонь — ядом, а яд — концом всего живого. -[В укрытия!]— закричали командиры.- [Немедленно! Все в подземные уровни, бункеры, шахты! Где угодно!] Дисциплина, вбитая десятилетиями войны, спасала их от полного распада. Отряды ломали двери бункеров, пробивали стены промышленных комплексов, бросались в вентиляционные шахты, в ангары, в транспортные тоннели. Некоторые падали ещё на бегу — броня плавилась, системы жизнеобеспечения выходили из строя, а плоть под керамитом чернела и обугливалась. Крики захлёстывали эфир. -[Брат… брат, я теряю сигнал…] -[Биосканеры сходят с ума…] -[Император, это наши корабли… наши…] Слова тонули в помехах и воях умирающих систем. Капитан Гвардии Смерти, ведя остатки роты в подземный очистной комплекс, обернулся, чтобы увидеть, как его сержант падает, превращаясь в дым ещё до того, как ударился о землю. Пожиратели Миров, привыкшие рваться навстречу смерти, теперь бежали от неё — не из страха, но из понимания, что здесь нет врага, которого можно убить. Лишь небо, которое больше не было их союзником. А в руинах административного шпиля Саул Тарвиц сжимал болтер и смотрел, как сквозь разбитые окна льётся багровый свет конца света. -Мы не можем умереть так, — сказал он тем, кто был рядом.- Не здесь. Не молча как скот на бойне. Истваан III горел. Но под его поверхностью, среди расплавленных коридоров и рушащихся бункеров, среди пепла и отравленного воздуха, рождалась новая решимость — жестокая, упрямая, почти безумная Если это предательство — значит, им придётся стать теми, кто переживёт его. Даже если для этого придётся сражаться против собственных братьев. *** Первые часы подземной тьмы казались бесконечными. За герметичными вратами бункеров и в глубинах промышленных шахт царила глухая тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием фильтров, треском перегруженных систем и редкими, короткими вспышками связи — словно последние удары сердца умирающего мира. Там, наверху, Истваан III продолжал гореть, и даже сквозь километры камня ощущалась его агония: земля дрожала, металл стен стонал, а пепел, проникавший через вентиляцию, ложился на доспехи серым саваном. Те, кто выжил, собирались в малые группы: обломки рот, рассеянные взводы, одиночные воины, потерявшие братьев и командиров за считанные минуты. Различия легионов стирались. Теперь не было ни Детей Императора, ни Гвардии Смерти, ни Сынов Хоруса, ни Пожирателей Миров — были лишь астартес, дышащие через треснувшие фильтры и пытающиеся осмыслить невозможное. -Это ошибка…- тихо сказал кто-то в темноте.- Должна быть ошибка. Никто не ответил. Потому что ошибка не могла выглядеть так. Саул Тарвиц двигался среди уцелевших, как тень, его пурпурные доспехи были покрыты копотью и химическими ожогами. Он проверял системы жизнеобеспечения, перераспределял боеприпасы, собирал тех, кто ещё мог сражаться. В его голосе не было ни паники, ни торжественности — лишь твёрдая, почти упрямая решимость, будто сама воля к выживанию приняла человеческую форму. -Мы не знаем, сколько нас, — говорил он.- И не знаем, сколько времени у нас есть. Но мы знаем одно: нас пытались уничтожить. Не враги, а свои. Эти слова падали в тишину, как тяжёлые камни в воду, расходясь кругами молчаливого понимания. Среди выживших был Тарик Торгаддон из Сынов Хоруса — высокий, массивный, с треснувшим нагрудником и потускневшим гербом своего легиона. Он стоял, опираясь на цепной меч, и молчал дольше других, будто взвешивал каждое слово, прежде чем позволить ему сорваться с губ. -Если это правда, — наконец сказал он, — тогда мы уже мертвы. Просто ещё не упали. -Тогда нам придётся решить, как именно мы умрём, — ответил Тарвиц.- Лёжа в пепле… или стоя. Слова не были речью, не были призывом. Но они подействовали сильнее любых лозунгов. В глазах астартес зажглось что-то новое — не ярость, не надежда, но холодное, ясное понимание: если их предали, значит, их долг больше не связан с приказами. Он связан с истиной. С поверхности всё ещё доносился глухой рёв. Вирусное пламя пожирало города, химические штормы катились по равнинам, и всё живое умирало в агонии. Но даже эта буря не могла стереть их до конца. Где-то глубоко под землёй, в старых бункерах времён колонизации, в перерабатывающих узлах и шахтах, системы фильтрации всё ещё работали. Слабо. Неровно. Но достаточно, чтобы дать им время. А время было всем, что им оставалось. -Связь есть? — спросил один из Сынов Хоруса, его голос звучал глухо через помехи. -Обрывками, — ответил технодесантник. — Сигналы… чужие. Обрывки кодов. Кто-то ещё жив. Это слово — жив — прозвучало почти как чудо. Они начали осторожно расширять периметр, продвигаясь по подземным галереям, соединяя укрытия, находя других выживших. Каждая новая встреча была словно удар сердца в груди умирающего титана — редкий, но доказывающий, что он ещё не пал. Отряд Пожирателей Миров вышел из вентиляционного комплекса, покрытый ожогами и кровью, но всё ещё сжимающий оружие. Их сержант молча склонился перед Тарвицем, не в знак подчинения, а в знак признания — того, что сейчас неважно, какие цвета были на их доспехах раньше. -Мы думали, это боги, — сказал один из них, глухо.- А оказалось братья. Тарвиц не ответил. Иногда молчание было единственным честным ответом. Со временем к ним присоединились и другие: роты Гвардии Смерти, организованные и мрачные, словно сами стали частью камня; отряды Сынов Хоруса, всё ещё носящие символы Воителя, но уже не знающие, что с ними делать; Дети Императора — израненные, но не сломленные, с горечью в глазах, которая резала сильнее любого клинка. Они обменивались историями — короткими, обрывочными, словно сами слова не хотели жить дольше необходимого. -Орбитальный удар пришёл без предупреждения. -Командный канал замолчал за секунды до вспышки. -Я видел, как наш капитан пытался выйти на связь с флагманом… а потом небо загорелось. Каждая история была гвоздём в крышку гроба доверия. И всё же именно в этих рассказах рождалось нечто новое — общее понимание, что произошло не просто предательство. Это была война. И если враг был наверху, в орбите, среди тех, кого они ещё вчера называли братьями, значит, эта война уже шла. -Они думают, что мы мертвы, — сказал Торгаддон, глядя на мерцающую карту подземных туннелей.- Это наше единственное преимущество. -Временное, — ответил Тарвиц.- Но иногда и мгновение достаточно, чтобы изменить всё. Над ними мир умирал. Химические ветра выли, как хор призраков. Гигантские пожары пожирали фабрики и города, превращая целые континенты в море огня. Там, где когда-то были улицы и башни, теперь остались лишь стеклянные равнины и чернеющие скелеты строений. Биосканеры орбитальных кораблей фиксировали лишь пустоту — мёртвую планету, выжженную до стерильности. Именно этого хотели их палачи. Именно этого не случилось. -Мы не можем сидеть здесь вечно, — сказал один из капитанов Пожирателей Миров.- Рано или поздно они спустятся проверить. -Пусть, — ответил Тарвиц.- Тогда они узнают, что мы ещё дышим. Он развернул тактический гололит, выведя сеть туннелей, шахт и старых эвакуационных маршрутов. -Здесь, — указал он.- Старый логистический комплекс. Толстые переборки. Многоуровневые отсеки. Если собрать всех выживших, можно удерживать оборону неделями. -Или погибнуть вместе, — заметил кто-то. -Или выжить достаточно долго, чтобы дать миру шанс узнать правду. Это слово — правду — повисло в воздухе, словно вызов. Потому что где-то далеко, за пределами этой отравленной системы, Империум всё ещё жил в неведении. Он всё ещё верил в Хоруса Луперкаля. Всё ещё считал его Воителем Человечества. Всё ещё думал, что Истваан III — просто ещё одна операция по подавлению мятежа. Если никто не узнает, что здесь произошло, значит, это повторится. Снова. И снова. И снова. -Мы должны вырваться, — сказал Торгаддон.- Не сейчас. Но когда появится шанс. -Его не будет, — отрезал один из Пожирателей Миров.- Нас окружает флот. -Тогда мы создадим его, — ответил Тарвиц. И в этих словах не было бравады. Лишь холодная, упрямая уверенность того, кто уже потерял всё, кроме цели. Прошли часы. Может быть, дни — в подземной тьме время теряло смысл. Они укрепляли позиции, собирали боеприпасы с погибших, латали доспехи из обломков, перенастраивали фильтры и генераторы. Иногда находили выживших — иногда лишь мёртвых, застывших в последнем движении, словно даже смерть не успела осознать, что уже пришла. Каждый новый труп был напоминанием: предательство было реальным. Каждый новый выживший — доказательством, что оно не завершено. И всё это время над ними, в чёрных небесах Истваана III, корабли предателей кружили, уверенные, что внизу нет ничего, кроме пепла и тишины. Но в глубине планеты, среди руин и токсичной тьмы, жило то, чего они не учли. Непокорство. И вера — не в примархов, не в приказы, а в то, что брат не должен убивать брата без суда, без слова, без правды. И потому, когда первые ауспексы зафиксировали приближение десантных сигнатур к поверхности, в подземных залах не поднялась паника. Поднялось оружие. -Они идут, — сказал технодесантник. Тарвиц поднял болтер и проверил затвор. -Хорошо, — ответил он.- Значит, мы ещё не умерли достаточно громко. И в глубинах мёртвого мира, под небом, отравленным предательством, выжившие астартес готовились к своей первой битве — не за Императора, не за легион, не за славу… А за право сказать: мы были здесь. И мы не молчали. *** Первые удары пришли не с неба. Они пришли снизу — сквозь камень, металл и забытые шахтные ходы, где когда-то гудели машины колонистов, а теперь ползла смерть. Ауспексы зафиксировали движение задолго до визуального контакта: тяжёлые сигнатуры доспехов, мерное биение реакторов силовой брони, резкие вспышки энергетического оружия в тоннелях, где звук отражался, как рёв чудовищ в утробе мира. -Они спускаются, — сказал Торгаддон.- По всем уровням. И почти сразу Истваан III ответил на это собственным, извращённым голосом. Песчаные бури поднялись внезапно, словно сама планета взбунтовалась против тех, кто хотел окончательно стереть с неё жизнь. Ядовитые ветра рвали поверхность, поднимая в воздух миллиарды частиц стекла, пепла и химической пыли, превращая каждый метр видимости в мутную, режущую завесу. Орбитальные сканеры теряли чёткость. Системы наведения сбивались. Десантные капсулы сбивались с курсов, врезаясь в скалы или разбиваясь о руины городов. Для предателей это было проклятием. Для выживших — даром. -Бури глушат их сенсоры, — доложил технодесантник.- У них проблемы с высадкой и координацией. -Тогда используем это, — ответил Тарвиц.- Пусть они платят за каждый шаг. Первый контакт произошёл в глубинах опустошённых городов — там, где узкие коридоры не позволяли развернуть тяжёлое вооружение, а потолки из обвалившихся от бомбардировки домов нависали так низко, что даже астартес приходилось пригибаться. Сыны Хоруса пошли вперёд, как и всегда, в плотных клиньях, уверенные, что встретят лишь остатки сопротивления — обломки рот, сломленных и деморализованных. Они ошиблись. Болтерный залп ударил в тумане бури, как удар молота. Первая шеренга предателей рухнула, не успев открыть огонь. За ними вспыхнули гранаты, разрывая узкую улицу в хаотичную мясорубку из металла и плоти. Из дыма и пыли вырвались Пожиратели Миров — не как безумные звери, какими они стали позже, но как яростные воины, сражающиеся за братьев, а не за резню. Цепные топоры взревели. -За Императора! — разнёсся крик, почти забытый в этих стенах. Сыны Хоруса ответили так же яростно, и коридор превратился в адскую кузницу, где доспехи трещали под ударами, а кровь стекала по стенам, смешиваясь с чёрной пылью Истваана. Брат бил брата, не отводя взгляда, не находя слов, лишь сжимая оружие крепче, словно в этом можно было утопить сомнение. Но лоялисты узнали местность лучше своих врагов и поэтому сразу же перебегали с открытой местности в тёмные шахты давно заброшенного шахтёрского комплекса. Они отступали, заманивая противника в узкие переходы, где тяжёлые доспехи становились обузой, где каждый поворот мог скрывать болтерный расчёт, где каждая дверь могла оказаться ловушкой. Гвардия Смерти действовала молча и методично, устанавливая мины и разрушаемые переборки, превращая инфраструктуру в оружие. Дети Императора били точно и быстро, превращая бой в серию смертоносных дуэлей, где эстетика движения была столь же важна, как и сам удар. Саул Тарвиц сражался впереди, болтер в одной руке, меч в другой, и каждый его приказ звучал ясно даже в хаосе боя. -Удерживать левый фланг! -Отход на вторую линию! -Закрыть переборку, сейчас! И переборка захлопывалась за секунды до того, как по ней ударяли предательские кулаки и клинки. Но численность была против них. С каждым часом — или тем, что можно было принять за час — давление усиливалось. Предатели шли волнами. Если одна атака захлёбывалась, её сменяла следующая, и следующая, и следующая, пока коридоры не начинали захлёбываться телами. Лоялисты не отступали в панике. Они отступали расчётливо, метр за метром, отдавая пространство за время, а время — за шанс нанести ещё один удар. Наверху бури бушевали всё яростнее. Песок и пепел резали броню, как наждак, забивали вентиляционные системы, превращали внешние операции в кошмар. Десантные корабли теряли ориентацию, а тяжёлые машины вязли в стеклянных равнинах, где когда-то были города. Даже для предателей, привыкших к аду войны, Истваан III стал врагом. -Бури разрывают наши каналы связи, — доложил один из офицеров Сынов Хоруса.- Мы теряем координацию между секторами. -Продолжать наступление, — ответил голос командира.- Они не могут продержаться вечно. И это было правдой. Каждая победа лоялистов была локальной. Каждая успешная засада стоила им боеприпасов, людей и времени, которого у них почти не оставалось. Их ряды таяли — сначала медленно, почти незаметно, затем всё быстрее, словно плотина дала трещину. В одном из южных тоннелей отряд Гвардии Смерти удерживал узловую станцию почти шесть часов, отражая атаку за атакой. Они стояли по колено в гильзах и крови, пока последний из них не подорвал реактор установки, превратив себя и наступавших в ослепительную вспышку света. -Они не отступают, — с раздражением сказал один из предательских капитанов.- Они дерутся так, будто рассчитывают победить. -Нет, — ответил другой.- Они дерутся так, чтобы мы запомнили их. И память эта была кровавой. В одном из подуровней промышленного сектора Дети Императора столкнулись со своими же братьями — теми, кто носил те же цвета, те же символы, ту же гордость. Мечи звенели о мечи, болтеры били в упор, и каждый удар был словно крик: почему? -Ты не понимаешь, — крикнул один из предателей.- Это ради будущего! Ради новой эры! -Если это будущее, — ответил лоялист, вонзая клинок в его грудь, — я выбираю прошлое. Но даже такие слова не могли изменить исход. Медленно, неумолимо, как прилив, предатели продвигались вперёд. Они теряли сотни, тысячи — но их было больше. Их подкрепления прибывали волнами, даже сквозь бури, даже сквозь хаос атмосферы. Каждый убитый лоялист не заменялся никем. Каждый павший брат оставлял за собой пустоту, которую некому было заполнить. Тарвиц понимал это. -Мы не удержим комплекс, — сказал он Торгараддон, когда очередная линия обороны рухнула.- Не полностью. Не навсегда. -Тогда куда? — спросил тот. Тарвиц посмотрел на тактический дисплей, где остатки их сил обозначались редкими, мерцающими сигнатурами. -Вглубь, — ответил он.- К старым бункерам времён колонизации. Там толще стены. Уже коридоры. Меньше входов. -Меньше выходов, — заметил Сын Хоруса. -Нам они не нужны, — тихо сказал Тарвиц.- Нам нужно время. Отступление было тяжёлым. Под прикрытием дымовых завес и перегруженных реакторов они отходили группами, сражаясь за каждый метр, за каждый поворот, за каждую дверь, которую можно было закрыть за собой. Некоторые прикрывали отход, зная, что не уйдут. Их имена терялись в шуме боя, но их смерть покупала минуты — а минуты были дороже жизни. Наверху бури наконец начали стихать и вместе с ними стихала удача лоялистов. Сенсоры предателей вновь начали работать стабильно. Связь восстанавливалась. Подкрепления высаживались точнее, ближе к узлам сопротивления. Огневые группы действовали согласованно, методично, выдавливая выживших всё глубже в подземелья. -Они нас загоняют, — сказал один из Пожирателей Миров, тяжело дыша сквозь повреждённый воксер.- Как зверей. -Пусть, — ответил Торгаддон, усмехнувшись спустя всю долгую и напряжённую компанию.- Тогда умрём, кусаясь. Последние очаги сопротивления вспыхивали и гасли, словно угли в костре, который медленно затухает, но ещё обжигает руку тому, кто осмелится прикоснуться. Каждый такой очаг стоил предателям дорого. Каждая позиция, каждый бункер, каждый туннель превращались в кровавые ловушки, где братья убивали братьев в тесноте, темноте и грохоте, который не давал услышать собственные мысли. Но итог был неизбежен. Когда последний крупный узел обороны пал, остатки лоялистов оказались рассечены на разрозненные группы — десятки, иногда лишь горстки воинов, скрывающихся в самых глубоких и забытых участках подземной сети. Боеприпасы подходили к концу. Фильтры задыхались. Раны, которые раньше считались бы незначительными, теперь становились смертельными. И всё же они продолжали сражаться. Не за победу. За право умереть не в молчании. В одном из древних бункеров, под километрами камня и мёртвой земли, Саул Тарвиц стоял среди последних выживших. Их было мало. Слишком мало. Лица закоптели от духоты и жара битвы, изодранные доспехи, взгляды спокойные и тяжёлые, как у тех, кто уже принял исход. -Они скоро здесь будут, — сказал Торгаддон.- Сенсоры показывают движение по трём направлениям. -Хорошо, — ответил Тарвиц.- Значит, им придётся заплатить втройне. Он оглядел своих братьев — из разных легионов, с разными символами, но с одинаковой решимостью в глазах. -Мы не спасёмся, — продолжил он.- Но мы можем сделать так, чтобы они запомнили, что здесь были не предатели… а воины. Никто не возразил. Все стали лишь напряжённо выжидать неизбежного наступления врага и уже все смирились что их имена будут стёрты песками Истваана III, а деяния не замечены или вовсе забыты.