Одиннадцатый. Книга II Ересь Хоруса.

В центре Ургальской низины, где земля давно перестала быть землёй, превратившись в спекшуюся корку из пепла, стекла и костной муки, два брата наконец сошлись лицом к лицу. Вокруг них громоздились горы трупов — Железные Руки, Пожиратели Миров, Сыны Хоруса, Гвардия Смерти — все легионы перемешались в смерти, как никогда не могли перемешаться при жизни. Тела лежали слоями, и из-под них ещё сочилась кровь, стекая в низину ручьями, образуя багровые озёра, в которых отражалось багровое небо. Воздух здесь был настолько плотным от испарений, что даже дышать стало пыткой — каждый вдох отдавал привкусом металла, горелой плоти и чего-то сладковато-гнилостного, что могло быть только разложением надежд целой галактики. Фулгрим стоял, слегка расставив ноги для устойчивости, и смотрел на приближающегося брата. Его пурпурные доспехи, некогда гордость Третьего легиона, теперь были покрыты вмятинами, царапинами и чужой кровью. Из ран на теле сочилась сукровица, смешиваясь с потом и копотью. Но в руках он сжимал «Разящее Пламя» — клинок, подаренный ему Феррусом Манусом в те времена, когда они ещё называли друг друга братьями, когда дружба между легионами была не пустым звуком. Лезвие пылало ровным золотистым огнём, отражая внутренний свет своего владельца — свет, который сейчас угасал с каждым мгновением. Феррус Манус шагал к нему, и каждый его шаг оставлял в стеклянной земле трещины, расходящиеся паутиной на десятки метров. Его доспехи, некогда гордость Десятого легиона, теперь были изуродованы, пробиты, залиты кровью — своей и чужой. Металлические руки, покрытые жидким металлом, сжимали оружие, которое не могло быть творением его рук. Это был клинок, не похожий ни на что, созданное Феррусом ранее. Чёрный, с багровыми прожилками, пульсирующими в такт сердцебиению, он источал не тепло, а жар — жар первобытной ярости, жар битвы без начала и конца. Лезвие не отражало свет — оно поглощало его, оставляя вокруг себя ореол тьмы, от которой глаза начинали слезиться. От клинка исходил гул — низкий, вибрирующий, проникающий в кости, заставляющий зубы ныть. Казалось, сам клинок жаждал крови, и эта жажда передавалась тому, кто держал его в руках. — Брат… — голос Фулгрима прозвучал тихо, почти нежно, и в этом одном слове вместились века совместных битв, тысячи ночей у кузнечного горна, моменты истинной дружбы, которые не могла стереть никакая война. — Ты предал нас, — ответил Феррус, и его голос звучал так, словно говорил не он, а сам клинок — рычащий, искажённый, полный такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг начал плавиться. — Ты предал меня. — Я пытался спасти тебя, — Фулгрим сделал шаг вперёд, его клинок описал в воздухе изящную дугу. — Я видел, во что ты превращаешься. Видел, как этот… этот меч пожирает тебя изнутри. Феррус взглянул на клинок в своих руках. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто, похожее на узнавание — узнавание того, что он сам стал орудием, игрушкой в чьих-то руках. Но клинок пульсировал, и ярость вернулась, затопив сознание багровой пеленой. — Этот меч дал мне силу! — прорычал он. — Силу, чтобы убивать предателей! — Этот меч сделал тебя предателем, — тихо ответил Фулгрим. — Прощай, брат. И они сошлись. Первый удар Ферруса обрушился на Фулгрима с силой, способной расколоть гору. Проклятый клинок описал дугу, оставляя в воздухе багровый шлейф, и Фениссиец едва успел подставить «Разящее Пламя» под удар. Искры брызнули фонтаном — золотые от клинка Фулгрима и багровые от клинка Ферруса, смешиваясь в воздухе, как смешивалась их кровь миллионы лет назад в утробе матери, которой у них никогда не было. Сила удара была такова, что Фулгрим пошатнулся, его ноги прочертили в стеклянной земле глубокие борозды. Керамит на предплечье треснул, и из-под него брызнула кровь. — Слаб! — прорычал Феррус, нанося новый удар. — Ты всегда был слаб! Только и умел, что красоваться перед зеркалом! Фулгрим не отвечал. Он ушёл в сторону, пропуская клинок в сантиметре от груди, и тут же нанёс ответный удар — стремительный, точный, почти невидимый. «Разящее Пламя» полоснуло по боку Ферруса, пробивая броню, оставляя глубокую рану. Кровь хлынула, заливая доспехи. — А ты всегда был слишком прямолинеен, — прошептал Фулгрим, отступая на шаг. — Бил, как молот, не думая, не видя цели. Феррус взревел от боли и ярости. Рана на боку уже начала затягиваться — регенерация примарха работала, но слишком медленно. Проклятый клинок пульсировал сильнее, и вместе с его пульсацией ярость Мануса росла, затуманивая разум, сжигая последние остатки рассудка. Он бросился вперёд, нанося удар за ударом, и каждый удар был сильнее предыдущего. Клинок в его руках жил собственной жизнью — он тянулся к плоти Фулгрима, жаждал её, и Феррус не мог, да и не хотел сдерживать эту жажду. Багровые прожилки на лезвии пульсировали всё быстрее, и с каждым ударом примарх Железных Рук чувствовал, как что-то внутри него ломается, перестраивается, превращая его в нечто иное. Фулгрим отбивал удары, уклонялся, контратаковал. «Разящее Пламя» описывало в воздухе замысловатые петли, находя бреши в обороне брата, оставляя на его теле всё новые раны. Но каждый раз, когда клинок Фулгрима касался плоти Ферруса, проклятый клинок пульсировал сильнее, и ярость Мануса росла, затмевая боль. — Ты не понимаешь! — крикнул Фулгрим, нанося удар, который должен был обезоружить брата. — Этот клинок пожирает тебя! Он делает тебя рабом! — Я НИКОМУ НЕ РАБ! — прорычал Феррус, и в его голосе смешались голоса тысяч убитых им врагов. Он обрушил на Фулгрима серию ударов, от которых тот едва успевал уклоняться. Проклятый клинок гудел, как тысяча цепных мечей, и каждый удар оставлял в воздухе багровый след, словно сама реальность кровоточила от прикосновения этого оружия. Фулгрим отступал. Его дыхание сбивалось, из ран на теле сочилась кровь, но он не сдавался. Он искал момент, искал ту самую долю секунды, когда ярость ослепит брата, и он сможет нанести решающий удар. И этот момент настал. Феррус замахнулся для очередного удара, слишком широко, слишком предсказуемо. Фулгрим нырнул под его руку, и «Разящее Пламя» взметнулось вверх, целя в незащищённое горло брата. Клинок вошёл в плоть. Золотое лезвие пропороло кожу, мышцы, трахею, и вышло с другой стороны шеи, забрызгав всё вокруг фонтаном чёрной крови. Феррус замер, его глаза расширились, из раны хлынула кровь, заливая грудь, доспехи, землю под ногами. Фулгрим замер тоже. Он смотрел в глаза брата — глаза, в которых на мгновение исчезла багровая пелена ярости, и появилось нечто иное. Боль. Узнавание. И… благодарность? Освобождение? — Брат… — прошептал Феррус, и его голос, искажённый перерезанным горлом, звучал почти по-человечески. Фулгрим мог закончить это сейчас. Одно движение — и голова брата отделится от тела. Одно движение — и всё закончится. Боль, ярость, ненависть — всё. Но он замешкался. На одно бесконечное мгновение он увидел не врага, не предателя, а того, с кем они вместе ковали клинки под Гималайскими горами. Того, кто подарил ему «Разящее Пламя» и сказал: «Пусть этот огонь всегда горит в твоём сердце, брат». Того, кто был ему ближе многих. И этого мгновения хватило. Проклятый клинок ожил. Он пульсировал, вибрировал, и вместе с ним ожила ярость Ферруса. Багровая пелена вернулась, застилая глаза, и примарх Железных Рук нанёс удар — не глядя, не думая, повинуясь лишь жажде крови, которую вскормил в нём клинок. Чёрное лезвие описало дугу, и голова Фулгрима отделилась от тела. Она взлетела в воздух, описывая медленную, почти грациозную траекторию, и упала в нескольких метрах, покатившись по стеклянной земле, оставляя за собой кровавый след. Тело Фениссийца замерло на мгновение, словно не веря в случившееся, а затем рухнуло на колени, и фонтаны крови хлынули из обрубка шеи, заливая всё вокруг. Но Феррус не остановился. Он нанёс второй удар, разрубив тело брата надвое — от плеча до пояса. Останки Фулгрима разлетелись в разные стороны, и только «Разящее Пламя» ещё горело в безжизненной руке, его огонь медленно угасал, как угасала надежда на спасение. Феррус стоял над телом брата, тяжело дыша. Проклятый клинок в его руках пульсировал в последний раз и затих, насытившись кровью. Багровая пелена начала спадать, и вместе с ней уходила ярость, оставляя после себя лишь пустоту. Он посмотрел на свои руки — руки, покрытые кровью брата. Затем перевёл взгляд туда, где лежала голова Фулгрима. Глаза Фениссийца были открыты. В них не было ненависти — только грусть. Та самая грусть, с которой он смотрел на брата перед смертью, надеясь, что тот одумается. И ещё — вопрос. Почему? Феррус замер. Его тело содрогнулось, и из груди вырвался звук, которого никто никогда не слышал от Горгона — не рёв, не рык, а всхлип. Он упал на колени, прижимая голову брата к груди, и разрыдался, как раненый зверь, как ребёнок, потерявший всё. — Прости… — шептал он, и слёзы смешивались с кровью на его лице. — Прости меня, брат… Я не хотел… Я не… Но слова были бессмысленны. Фулгрим не слышал его. Фулгрим был мёртв. В небе над низиной вспыхнул красный дым, складываясь в символ Ока Хоруса — сигнал, который видели все легионы предателей. Сигнал победы. Сигнал того, что план сработал. Феррус поднял голову, всё ещё прижимая к себе голову брата. Его глаза, красные от слёз и крови, смотрели на этот символ, и в них загоралась новая ярость — холодная, осознанная, направленная. Из бункера, возвышавшегося над низиной, вышел Хорус Луперкаль. Воитель ступал по стеклянной земле, не обращая внимания на трупы, на кровь, на боль. Его чёрные доспехи сияли даже в этом аду, и каждый его шаг отдавался в сердцах выживших приказом, который невозможно ослушаться. Он остановился в нескольких метрах от Ферруса, глядя на него сверху вниз. На его губах играла грустная усмешка. — Ну что, лояльный пёс, — произнёс он, и его голос, усиленный вокодерами, разнёсся над полем боя. — Поздравляю с победой. Ты убил того, с кем был ближе всех в своей жизни. Ты горд? Феррус поднялся, всё ещё сжимая голову Фулгрима в одной руке. Его глаза горели. — Ты… — прорычал он. — Ты сделал это. Ты заставил меня… — Я? — Хорус усмехнулся. — Я ничего не делал, брат. Ты сам выбрал этот путь. Ты сам взял в руки этот клинок и сам убил его. Не нужно переводить стрелки на других и в своём лицемерии обвинять уже меня. Он сплюнул в сторону Ферруса — плевок упал на стеклянную землю, зашипев. — Знаешь, в чём твоя проблема, Манус? Ты всегда считал себя сильным. Думал, что металл, которым покрыты твои руки, делает тебя неуязвимым. А на самом деле ты просто цепной меч в человеческой обёртке. Оружие, которое не понимает, что им пользуются. Ярость вспыхнула в груди Ферруса с новой силой. Он отбросил голову брата, схватил проклятый клинок, валявшийся рядом, и бросился на Хоруса. Воитель даже не шелохнулся. Когда чёрное лезвие, пульсирующее багровым, уже почти коснулось его груди, Хорус протянул руку и схватил его голыми когтями. Пальцы примарха сомкнулись на клинке, и раздался звук, от которого у всех, кто его слышал, заложило уши — звук ломающейся реальности. Клинок треснул. Багровые прожилки вспыхнули в последний раз и погасли. Чёрное лезвие разлетелось на куски, осыпавшись на землю ржавой трухой. — Не лезвие, а дрянь. — прокомментировал Хорус, разжимая пальцы. — Даже ломать этот проклятый кусок стекла противно. Феррус замер, глядя на обломки того, что считал своим спасением. В его глазах мелькнуло непонимание. А затем булава Хоруса обрушилась на его голову. Удар был такой силы, что земля под ногами Ферруса треснула как стекло, и он пролетел несколько десятков метров, прежде чем врезаться в груду тел. Кровь хлестала из разбитой головы, заливая лицо, доспехи, трупы вокруг. Он не умер. Примархов не так просто убить. Но он был близок к этому. — Убирайся, — бросил Хорус, даже не глядя в его сторону. — Ты больше не достоин даже считаться равным мне в силах или стратегии. Ты — только пёс, чьим разумом завладело желание проливать кровь и кому суждено сдохнуть на одном из полей боя или стать вечным рабом. Но никогда, слышишь, никогда не пасть в достойной битве! Из дыма выступили фигуры. Морлоки, элита Железных Рук, те немногие, кто ещё держался на ногах. Во главе с Шадраком Медузоном, капитаном 10-й клановой роты, они в спешке подхватили тело своего примарха, схватившего видимо на чистых рефлексах отрубленную голову брата, и потащили прочь, в ту сторону, где ещё теплилась надежда на спасение. Шадрак оглянулся на Хоруса, и в его глазах горела такая ненависть, что, казалось, она могла бы соперничать с яростью самого варпа. Но он молчал. Молчал и уносил своего отца с этого проклятого поля. А из главной крепости предателей, из бункеров и траншей, уже выходили новые силы. Сыны Хоруса, одетые в зелёно-белые доспехи, строились в идеальные порядки, готовые добить остатки лоялистов. И вместе с ними шли другие. Высокие. Массивные. В доспехах, которые не видели со времён Объединительных войн Терры. Громовые Воины — реликты забытой эпохи, прото-астартес, чья мощь когда-то сокрушила тиранов Старой Земли. Они шли молча, их глаза горели холодным светом, и в руках они несли оружие, способное уничтожать богов. Истваан V ещё не закончил свою кровавую жатву. Но исход её уже был предрешён. *** Волна предательства накрыла Ургальскую низину, словно прилив, смывающий песчаные замки, возведённые детьми на отмели. Сыны Хоруса выходили из бункеров и траншей идеальными порядками — каждый батальон, каждая рота, каждое отделение занимали строго рассчитанные позиции, образуя живую сталь, сквозь которую не могло пробиться ничто, кроме смерти. Доспехи цвета морской волны, только недавно сменившие волчью серость Лунных Волков, отражали багровый свет пожарищ, и в этом отражении читалось нечто большее, чем просто смена цветов — смена эпох, смена веры, смена всего, что когда-то называлось Империумом Человечества. С ними шли другие. Громовые Воины ступали по стеклянной земле тяжело, неотвратимо, как сама смерть, явившаяся собирать урожай. Их доспехи — грубые, угловатые, лишённые изящества более поздних творений Императора и разукрашенные в цвета предательских легионов — тем не менее внушали ужас, которого не вызывали даже самые совершенные образцы кустодианской брони. В них не было благородства, не было величия, не было ничего, кроме чистой, первобытной мощи войны. Они шли молча, не издавая ни криков, ни боевых кличей, и эта тишина была страшнее любого рёва. В их руках было оружие, которое не видели со времён Объединительных войн Терры — тяжёлые болтеры, способные пробивать танковую броню, силовые топоры, чьи лезвия гудели на частотах, от которых кровоточили уши, и странные, ни на что не похожие устройства, чьё назначение можно было только предполагать. Каждый из них в своей природе был старше большинства астартес на Истваане V, и каждый из них был создан для одной-единственной цели — убивать. Саламандры, ещё минуту назад державшие оборону на восточном фланге, дрогнули первыми. Они не бежали — Саламандры никогда не бежали, — но строй их начал медленно, неумолимо смещаться назад под натиском превосходящих сил. Каждый метр земли, который они оставляли, оплачивался кровью, и кровь эта лилась рекой. Огнемётчики, гордость Восемнадцатого легиона, жгли врага до последнего, пока их боезапас не кончался, а затем брались за цепные мечи и шли в рукопашную, где их преимущество в силе и выносливости таяло под ударами более многочисленного противника. — Держать строй! — кричал кто-то из капитанов, но его голос тонул в грохоте взрывов и предсмертных хрипах. К’Госи, капитан Пирокластов 21-й роты, пал, прикрывая отход своих братьев. Его огнемёт взорвался, когда очередная волна Сынов Хоруса накрыла его позицию, и он сгорел заживо, но успел увлечь за собой в пламя не меньше десятка врагов. Немногие выжившие из его роты подхватили тело капитана и потащили его к спасательным челнокам, не желая оставлять павшего брата врагу даже в смерти. На западном фланге Гвардия Ворона растворялась в тенях, но тени больше не принадлежали им. Корвус Коракс, израненный, обессиленный, но не сломленный, вёл своих сыновей сквозь дым и пламя, используя последние крохи псайкерского дара, чтобы скрыть их от вражеских сенсоров. Каждый шаг давался с чудовищным трудом, каждое движение отзывалось болью в израненном теле, но он шёл, и его воины шли за ним, веря, что их примарх выведет их из этого ада. — К точке «Тень», — шептал он в вокс, и его голос, обычно ровный как лезвие, сейчас звучал с хрипотцой. — Сбор всех сил. Живучесть превыше атак. Альфа-легион, оказавшийся в эпицентре сражения из-за ложных координат высадки, держался лучше других. Их боевые порядки, выстроенные согласно древним тактическим схемам, которым не было равных в Империуме, выдерживали натиск Сынов Хоруса и Громовых Воинов с упорством, от которого у любого другого легиона давно бы сдали нервы. Но даже их легендарная дисциплина начинала давать трещины под ударами реликтов прошлого. Громовые Воины пробивали их строй, как таран — стену. Их тяжёлые болтеры косили ряды Альфа-легионеров, их силовые топоры разрубали доспехи, словно те были не из керамита, а из папье-маше. Один из них, особенно массивный, с лицом, изуродованным шрамами и хирургическими швами, пробился к командному пункту Альфа-легиона и успел уничтожить трёх офицеров, прежде чем его самого разорвали на куски сфокусированным огнём. — Что это за твари?! — крикнул один из легионеров, в голосе которого впервые за много лет прозвучал неподдельный страх. — Прошлое, — ответил один из ветеранов Солнечной войны, что смог дожить до текущих тёмных дней, и в его голосе не было эмоций — только констатация факта. — Прошлое, которое вернулось, чтобы убить нас. *** На орбите Истваана V битва достигла своего апогея. Корабли карательного флота, и без того измотанные долгим переходом через варп и неожиданной атакой сил Одиннадцатого легиона, теперь сражались с отчаянием обречённых. Каждый залп, каждая торпеда, каждая абордажная капсула несли смерть, и смерть эта была обоюдной — за каждый уничтоженный корабль предателей лоялисты платили тремя, четырьмя, пятью своими. Линкоры класса «Бездна», те самые чудовища, что вырвались из варпа в начале битвы, продолжали своё методичное уничтожение. Их орудия, заряженные неизвестной энергией, пробивали пустотные щиты, словно те были не сложнейшими защитными полями, а мыльной пеной. Один залп — и крейсер класса «Готик» исчезал в шаровой молнии плазмы. Второй — и эскадренный миноносец разлетался на куски, его обломки усеивали орбиту, как осколки разбитой вазы. Третий — и линкор, начинал медленно, неумолимо крениться, выбрасывая в пустоту тела тех, кто ещё минуту назад был жив. Но лоялисты не сдавались. Капитан «Цельнометаллического прорыва», одного из важнейших линкоров Железных Воинов, получил приказ от Пертурабо — приказ, который стоил ему всех нервов, какие только могли остаться у человека после недель в варпе и дней непрерывного боя. — Таранный удар по флагману Одиннадцатого легиона! — прорычал он в вокс, и в его голосе слышалась такая ненависть, что, казалось, она могла бы соперничать с яростью самого варпа. — Всеми доступными средствами! «Цельнометаллический прорыв» развернулся, подставляя борт под огонь врага, и начал разгон. Его двигатели, работавшие на пределе, выли, как раненые звери, а пустотные щиты вспыхивали и гасли под градом снарядов. Но он шёл. Шёл, чтобы врезаться в «Пустотную Звезду» — ближайших вражеский линкор, тот самый корабль, который уже уничтожил не меньше дюжины судов карательного флота. — Всем кораблям поддержки — прикрытие! — приказ Пертурабо разнёсся по всем каналам связи. — Не дайте им сбить «Прорыв»! И корабли поддержки ринулись вперёд, принимая на себя удары, которые предназначались флагману. Они гибли десятками, но каждая секунда, которую они выигрывали, приближала «Этернали Крусейдер» к цели. Удар был чудовищным. Два линкора столкнулись, и их корпуса, прошитые тысячами тонн брони, содрогнулись, как тела гигантов в предсмертной агонии. Пустотные щиты лопнули, испуская фонтаны искажённой энергии. Обшивка треснула, и внутренние отсеки обоих кораблей разгерметизировались, выбрасывая в пустоту тела, технику, всё, что не было закреплено. «Звезда» содрогнулся, его корпус пронзила гигантская трещина, и из неё вырвался столб пламени. «Цельнометаллический прорыв», потерявший носовую часть, всё ещё продолжал давить, вгоняя себя глубже в тело врага, как нож в плоть. — Повторяйте! — крикнул капитан «Цельнометаллического прорыва», и его голос тонул в визге аварийных систем. — Пусть все корабли повторяют! Бейте их! Бейте! И флот лоялистов повторил. Крейсер врезался в крейсер. Эсминец — в эсминец. Абордажные капсулы, начинённые астартес, впивались в корпуса вражеских судов, и начиналась резня в тесных коридорах, где не было места ни манёвру, ни стратегии — только клинки, болтеры и ярость, не знающая предела. *** Пертурабо стоял на мостике своего флагмана, впиваясь взглядом в тактическую голограмму, где линии фронтов сплетались в запутанный клубок смерти. Металлические иглы, пронизывающие его плоть, пульсировали в такт сердцебиению, и боль, ставшая привычной, не отвлекала — она фокусировала. Они отступают. Правильно. Предсказуемо. Его пальцы, покрытые серебристым металлом, пробежали по сенсорной панели, переназначая цели, перестраивая линии огня. Флот предателей, только что наносивший удары по отступающим, начал перестраиваться, создавая коридоры, по которым лоялисты могли бы уйти — но только чтобы попасть в ловушку. — Седьмой и девятый фланги, — произнёс он, и его голос, искажённый вокодерами, разнёсся по каналам связи. — Выдвигайтесь на перехват. Не дайте им соединиться. На голограмме замигали новые сигнатуры — корабли Железных Воинов, получив приказ, меняли курс, занимая позиции на флангах отступающих колонн. Они не атаковали — они ждали, как пауки в центре паутины, зная, что добыча сама придёт в их сети. — Магистр, — голос Форрикса «Крушителя» прозвучал в наушниках. — Сигнатуры Одиннадцатого легиона начали смещение. Они… они уходят от точки перехвата. Пертурабо прищурился. Лазури. Конечно. — Им это не поможет, — холодно ответил он. — Активировать резервные эскадры. Третья и Седьмая ударные группы. Удар по корме. — Но, магистр, эти корабли… — Расходный материал, — оборвал его Пертурабо. — Исполнить. На карте вспыхнули новые огни — эскадры Железных Воинов, те самые, что должны были прикрывать тылы, сорвались с мест и устремились в погоню за силуэтами Кархарадон Астра. Пертурабо знал: в пустотных битвах нет никого страшнее этих хищников. Они двигались слишком быстро, стреляли слишком точно, исчезали слишком внезапно. Но у них была слабость — они были нужны Лазури. А значит, их нельзя было терять. Они будут уклоняться, — думал он, наблюдая, как его эскадры сближаются с врагом. — Будут уводить нас в сторону. Но каждый корабль, который они уничтожат, будет стоить им времени. А время сейчас важнее кораблей. И когда первый крейсер Железных Воинов, подбитый и дымящийся, врезался в борт вражеского линкора, Пертурабо даже не моргнул. Война — это математика. И математика была на его стороне. *** На краю поля боя, среди дыма и пепла, группа Саламандр тащила к спасательным челнокам бездыханное тело своего отца. Их было немного — горстка израненных воинов, чьи доспехи были покрыты кровью и копотью. Они несли Вулкана, как священную реликвию, как последнюю надежду, которую нельзя было оставить врагу. Тело примарха было обезглавлено — шея заканчивалась оплавленным обрубком, из которого уже не сочилась кровь, только чёрный дым. Но когда один из воинов споткнулся, и тело на миг наклонилось, все, кто нёс его, замерли. Пальцы Вулкана шевельнулись. Это было едва заметно — лёгкое подрагивание кончиков пальцев, которое можно было списать на судороги умирающей плоти. Но те, кто нёс его, видели больше. Грудная клетка примарха приподнялась — вдох. Или то, что осталось от вдоха. — Отец… — прошептал один из Саламандр, и в его голосе слышалась надежда, которую он сам не смел впускать в сердце. — Не останавливаться, — приказ капитана прозвучал жёстко, почти жестоко. — Он жив. И мы вытащим его. Живым. Они побежали быстрее, игнорируя боль, игнорируя огонь, игнорируя смерть, которая дышала им в затылок. Позади них, на холме из подбитых танков, стоял Пертурабо и смотрел на удаляющихся Саламандр. В его глазах не было ненависти. Не было жалости. Была только констатация факта: Вулкан жив. Вулкан будет жить. Но это уже не имело значения. Один — один, сравнялись. — подумал он, вспоминая весть о смерти Фулгрима. — Теперь счёт сравнялся. Его взгляд скользнул по телу Вулкана — по пальцам, которые больше не двигались, по груди, которая больше не вздымалась. Судороги. Просто судороги. Примархи не умирают так легко, но и не возвращаются так быстро. Этого достаточно. — Магистр, — голос Форрикса снова прозвучал в наушниках. — Силы Альфа-легиона попали в окружение. Они запрашивают поддержку. Пертурабо перевёл взгляд на другой сектор тактической карты, где сигнатуры Двадцатого легиона были окружены плотным кольцом — Сыны Хоруса, Пожиратели Миров, и в центре… Громовые Воины. — Отказать, — бросил он, не задумываясь. *** Альфа-легион сражался, как всегда, — не как армия, а как организм, где каждая клетка знала своё место и свою задачу. Их доспехи, покрытые гидрой, мелькали среди скал, нанося удары из засад, исчезая в расщелинах, появляясь там, где их не ждали. Но на этот раз враг был другим. Громовые Воины не были похожи ни на астартес, ни на кустодес. Они были старше, грубее, примитивнее — и от этого страшнее. Их доспехи, грубо сработанные, покрытые шрамами древних битв, не блистали золотом, но выдерживали удары, от которых любой астартес рассыпался бы в прах. Их оружие не было изящным — это были топоры, молоты, кулаки, способные пробить керамит одним ударом. Они не знали страха. Не знали сомнений. Не знали ничего, кроме войны. Первый Громовой Воин, которого Альфарий увидел вблизи, был выше его самого на голову — редкость даже для примарха. Его лицо, изуродованное шрамами и имплантами, было почти нечеловеческим, и из груди вырывался рык, в котором слышалось эхо древних битв. Он снёс голову одному из легионеров Альфы одним ударом кулака, и голова, ещё живая, покатилась по камням, оставляя кровавый след. — Это не астартес, — голос Омегона прозвучал в сознании брата, и в нём слышалось нечто, похожее на удивление. — Это… реликты. — Реликты, которые нас убивают, — ответил Альфарий, уклоняясь от удара и нанося ответный — клинок скользнул по шее Громового Воина, но не пробил. — Лазури. Его работа. — Конечно, его. Кто ещё смог бы воскресить мёртвых? Они сражались синхронно, хотя разделяли километры. Альфарий наносил удары там, где Омегон видел слабости. Омегон отступал туда, где Альфарий готовил ловушку. Их связь, прочная ещё с младенчества, была сейчас единственным, что держало их в живых. Но Громовые Воины были слишком сильны. Их не брали обычные клинки. Их не останавливали болтерные очереди. Они шли вперёд, как машины, и каждый их шаг приближал смерть. — Мы не можем победить их здесь, — сказал Омегон, и в его голосе не было паники — только холодный расчёт. — Нужно отступать. — Отступать? — Альфарий отбил удар, от которого треснул керамит на его предплечье. — Куда? — Туда, где нас не ждут. Туда, где мы сможем переиграть эту партию. Они отступили — не бежали, а именно отступили, используя каждую складку местности, каждую тень, каждый хаос битвы, чтобы раствориться. Громовые Воины не преследовали — у них были другие цели. Сыны Хоруса не преследовали — они закрепляли позиции. Пожиратели Миров преследовали, но им было всё равно, кого убивать. В ментальном пространстве, защищённом от чужих взглядов, Альфарий и Омегон встретились, как встречались всегда — без слов, без жестов, только чистые мысли, передаваемые со скоростью света. Всё пошло не по плану, — начал Альфарий, и в его мыслях не было сожаления — только констатация факта. — Кабал ошибся. Кабал не ошибся, — ответил Омегон. — Избранником стал не Хорус. Избранником стал Император. Или то, что теперь называет себя Императором. И что это меняет? Всё. Терра уже пала. Не под ударами, не под штурмом — она гниёт изнутри. Пертурабо и его сыновья устраивают там свои зверства, и никто не может их остановить. Лже-Император пьёт души псайкеров, чтобы поддерживать Золотой Трон. Варп просачивается в реальность. А Хорус? Лазури? Хорус показал, что он великий стратег. Возможно, величайший. Лазури показал, что он… — Омегон на миг замолчал, подбирая слово. — …изобретателен. Секреты, которые он скрывал всё это время… даже мы не знали. Он скрывает их с такой дотошностью, с какой только Лев мог бы прятать свои тайны. Лев… — Альфарий задумался. — Что с ним? Пока ничего. Он на восточных окраинах, собирает силы. Думает, что сможет переиграть всех — убьёт Хоруса, перебьёт предателей и сможет стать благодаря этому новым Воителем. Самонадеянный, как всегда. Мы не можем позволить ему вступить в игру. Не сейчас. Не так. Знаю. Поэтому я пойду к Белым Шрамам. Хан застрял в системе Чондакс — орки, варп-штормы, хаос. Я сделаю так, чтобы он там и остался. Достаточно долго, чтобы мы успели подготовиться. А я? А ты займёшь Тёмных Ангелов. Стравишь их с Повелителями Ночи — в Герольдаре, в Трамасе, в субсекторе Эгида. Там, где силы предателей наиболее уязвимы. Лев не устоит перед искушением — он всегда считал себя спасителем. Пусть спасает. Пока мы решаем главную задачу. А Сангвиний? — Сангвиний… — Омегон на мгновение задержал мысль. — Хорус сослал его подальше от Империума. Думал, что отправляет на окраину, где Ангел будет занят остатками ксеносов. Но Император — или то, что теперь сидит на Троне — тоже умеет строить планы. Там, куда направляется Девятый легион, нет ни ксеносов, ни руин. Там ловушка. Миры, полные тварей варпа. И те, кто хотят видеть Ангела во служении Медного Трона. Сангвиний не падёт. Сангвиний — самый сильный из нас. Но даже он может сломаться, если сломать правильно. Мысленный разговор прервался так же внезапно, как и начался. Вокруг них битва продолжалась, и каждый из братьев уже знал, что делать дальше. Альфарий развернулся, уводя остатки своих сил в сторону, противоположную отступлению лоялистов. Омегон направился к орбите, где его ждал флот, готовый к долгому переходу. Позади них Истваан V догорал. Над полем боя уже не было слышно криков — только ветер, несущий пепел, и далёкий рёв цепных топоров, затихающий вдали. Предатели закреплялись на занятых позициях, собирая трофеи, добивая раненых, подсчитывая потери. Лоялисты отступали к спасательным челнокам, унося с собой тела павших и надежду, которая становилась всё призрачнее с каждым прожитым часом. Где-то в небе, над багровыми облаками, флоты продолжали сражение, и корабли падали на планету, оставляя за собой огненные хвосты. А на земле, среди трупов и обломков, Пертурабо всё ещё смотрел на тактическую карту, где сигнатуры лоялистов исчезали одна за другой.