Невинность и сила

— Ким Тэхён! — голос слуги дрогнул, срываясь в испуганный полушёпот, когда тот заметил, как юноша оседает на холодную, белую плитку. Словно фарфоровая фигурка, он опустился на пол, теряя сознание, почти беззвучно. Мягкий шлейф его светлой накидки, украшенной ручной вышивкой гвоздик, заскользил следом, укрыв землю, как последний мазок акварели. Последние дни для принца были наполнены болью. После ожесточённой ссоры с отцом он отказался от пищи, несмотря на все попытки прислуги накормить его хоть чем-то. Он упёрся, сжав маленькие ладони в кулаки и глядя с дерзкой гордостью, как тот, кто знает: свадьбы с дочерью французского двора не будет. Это не его судьба. Не его путь. Не его любовь. Сонхо — чуть старше юноши, верный слуга и единственный, кто понимал Тэхёна так, как тот боялся, что никто никогда не поймёт. Родители принца с трудом терпели их близость, но юный господин не поддавался. Он всегда стоял за Сонхо так же, как теперь тот склонялся над ним, дрожащими пальцами касаясь побледневших щёк. Бледное тело принца слилось с кафелем: белое на белом, и лишь нежно-розовые разводы под плиткой, как следы воды или крови, напоминали — он всё ещё здесь. — Мой господин… — прошептал Сонхо, опускаясь на колени. Его руки осторожно перевернули Тэхёна на спину. Лицо было белее снега, кожа — прозрачная, как лепесток. Он подхватил его, будто хрупкое дитя, и перенёс на постель, стараясь не разбудить дремлющую боль. Жар. Лоб Тэхёна пылал. Он был таким лёгким в его руках, будто давно перестал принадлежать этому миру. Сонхо метнулся вниз — за аптечкой, за льдом, за всем, что могло помочь. Вернувшись, он приподнял голову юного господина подушками и осторожно приложил прохладный компресс. Другой рукой держал флакон с нашатырём, держа его у носа Тэхёна, не позволяя соскользнуть в темноту. Принц выглядел безмерно нежно. Он всегда выделялся на фоне серой аристократии — как птичка, случайно оказавшаяся среди железных карет и тяжёлых шинелей. Светлые одежды, тонкие запястья, ветер, игравший его светлыми локонами, и эти тёмные, почти детские глаза, в которых было больше сердца, чем у целого совета министров. Скоро ему должно было исполниться семнадцать. Порог между ребёнком и мужчиной, но как же тяжело быть таким в мире, где от тебя требуют решимости взрослого. Прошло, может быть, десять минут. А может — вечность. Тело под пледом дрогнуло, и Тэхён тихо, почти не слышно закашлял. Его глаза открылись — и в них была вся та же кроткая тоска. — Тэхён, что случилось? — голос Сонхо дрожал, в нём всё ещё слышался страх. — Я… не знаю… у меня закружилась голова… а потом… — еле слышно прошептал Тэхён, глядя виновато снизу вверх, как котёнок, случайно сбивший вазу. Его глаза, влажные и тёмные, сразу сразили Сонхо — не было на свете упрёка, против которого он был бы бессилен. Слуга тихо вздохнул, убрал нашатырь, положил компресс на край кровати и, приподнявшись, начал отчитывать Тэхёна, почти ласково: — А ведь ты должен быть сильным. Ты должен готовиться к балу, к танцам, к жизни, которую ты сам хочешь. А ты… не ешь, не спишь, лежишь, как пыльный ангел. Как же ты будешь бороться, если не сможешь встать? Но всё это он говорил не из строгости. А из любви. Из страха потерять того, кто был для него не просто принцем. Прошло не меньше получаса. Лёд подтаял, нашатырь больше не понадобился, но Тэхён всё ещё лежал — бледный, хрупкий, будто вырезанный из лунного света. Комната молчала, позволяя отдышаться чувствам, но не мыслям. — Я не знаю… — голос его был тихий, как дыхание весеннего ветра. — Меня очень беспокоит ситуация с отцом. Я не хочу быть с Юнаэль… Она… она совсем не вызывает у меня чувств. — Губы дрогнули, а пальцы сжались в кулачки, как у ребёнка, которому не дали выбрать игрушку по сердцу. — Я понимаю… — Сонхо отвёл взгляд. — Но что мы можем сделать, ТэТэ? И как тяжело было произносить это вслух. Видеть своего принца, своего друга, таким — словно тонкая фарфоровая чашка, треснувшая посередине, — было больно. Он всегда был утончённым, но теперь эта утончённость стала обнажённой, ломкой, надрывной. Больше похожей на крик, чем на красоту. — Я хочу к нему… — выдохнул Тэхён. И замолчал. Слова зависли в воздухе, будто капли дождя, застывшие на стекле. Оба молчали, боясь дотронуться до этой темы даже взглядом. Сонхо услышал всхлип. Он разорвал всё внутри. Не думая, он обнял его — осторожно, но крепко, как обнимают самое ценное. Принц почти сразу прильнул к нему, спрятав лицо в тонкую ткань рубашки, словно в кокон из доверия. Плечи дрожали. Сердце билось быстро. Сонхо провёл ладонью по его голове, гладя светлые, мягкие пряди, успокаивающе и терпеливо. Он не задавал вопросов. Только слушал. — Я очень хочу к нему, Сонхо… — голос юноши был тягучим, срывающимся на слёзы. — Я скучаю… Я так сильно скучаю… Хочу обнять его, ощутить тепло его рук… Хочу, чтобы он говорил мне, что я хороший, что я — его… Хочу слышать его голос, хочу слышать, как он называет меня… — голос сорвался, и начался плач. Не детский и не истеричный, но тот, что приходит откуда-то из самой груди. Глубокий, беззащитный, пронзительный. Комната наполнилась звуком плача и дыханием. В этой белой, почти стерильной спальне не осталось ничего сдержанного. Ни аристократического лоска, ни королевской выправки. Здесь был только один — маленький принц, тоскующий по кому-то, кого не пускали даже в разговор. Сонхо не прерывал. Он просто держал его. Белая рубашка промокла от слёз, а сердце сжималось от боли, разделённой на двоих. Всё, чего он хотел в этот момент — чтобы этот светлый, ранимый, чистый мальчик почувствовал себя в безопасности. Хоть на секунду. Он бы разделил с ним всё. Грусть, страх, одиночество. Лишь бы та боль в его голосе больше не звучала.