Невинность и сила

Как же тяжело быть взрослым. Как же, чёрт возьми, тяжело. Он сидел в гостиной, опираясь на спинку тёмно-зелёного дивана, а в пальцах покачивался бокал красного вина. Напиток играл алыми бликами, как будто дразнил — «ну, пей, забудься». Мужчина тяжело вздохнул, глядя куда-то сквозь стекло, туда, где сад готовился к встрече гостей. По дому бегали слуги: кто-то переставлял вазы, кто-то расправлял скатерти, кто-то шептал имена приглашённых. Всё шло своим чередом. А он сидел, погружённый в свои мысли, будто бы весь мир проходил мимо него. Как же его угораздило? Как?.. Влюбиться в подростка? Ему только семнадцать. Почти семнадцать. А Чону — третий десяток. Он резко поднялся. Стряхнул с себя оцепенение и уверенно направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Там, наверху, где пыль тишины, где кабинет, картины, книги, чёрная мебель. Где всё темно, сдержанно, строго — как он сам. Особняк был велик, и как казалось ему — слишком тёмным. Тэхён всегда называл его «тьмой».

*** 

— У тебя дом пахнет одиночеством, Чонгук, — однажды шептал юноша, водя пальцем по старому столу. — А ты сам пахнешь ветром. Грубым и усталым. У того был совсем другой дом. Светлый. Залитый солнечным светом. Окна, в которых отражались гвоздики, лилии и ромашки. Пёстрые занавески, нежные обои, мамины украшения на комоде.

***

Тэхён говорил о цветах. Часто. С трепетом. Он знал всё: какие цветы что значат, как за ними ухаживать, какие из них дарят, чтобы признаться в любви, какие — чтобы прощаться.

Он даже запомнил.

***

— Белая гвоздика — это невинность, а ещё память… — Лилия — это чистота. Её дарят на свадьбу, но и на похороны. — А ромашка? — спросил как-то Чонгук. — Ромашка — это «я люблю тебя». Но по-простому. Как ребёнок говорит. Он так этим интересовался. Так… по-детски. До наивности. До боли.

***

— Какой же это бред… — выдохнул мужчина, остановившись на лестничной площадке. Он прижался лбом к прохладной стене, сжал виски ладонями. Голова кружилась. Не от вина. От мыслей. Так не должно быть. Они оба — парни. Разница — пятнадцать лет. Он — взрослый мужчина, строгий, молчаливый, уверенный. А Тэхён — мальчик. Мальчик, которому ещё жить и жить. Улыбаться, дурачиться, влюбляться в сверстников. Рисовать цветы в блокноте, путать специи, рассыпать ромашковый чай по полу. Он ведь не просто красив… Он невинный. Искренний. Беззащитный. Он — самая светлая лилия. Чонгук снова пригубил вино. Медленно, с тяжёлым дыханием. — А может, это не любовь? — прошептал он сам себе. — Может, я путаю?.. Может, он просто очаровательный? Он пытался убедить себя. Уговаривал. Но всё рушилось — в один короткий миг памяти. Он вспомнил его в слезах. Маленького принца. Золотистые волосы спутаны, губы дрожат, глаза мокрые… И он, Чонгук, впервые ощутил, как в груди защемило. Он, который всегда считал себя неспособным к эмпатии. Он, который думал, что ни к кому не привязывается. Он, которого называли «камнем». В тот вечер он хотел только одного — укрыть мальчика. Обнять. Убаюкать. Защитить. Он пел ему колыбельные. А одну они сочинили вместе.

***

Два человека, одна комната, один плед, два сердца. Они воодушевлены одним чувством, им хорошо, и вот они уже сочиняют их колыбельную. которая будет их маленьким но ценным чем-то… Чем-то очень особенным. Эта колыбельная будет намного интимнее обычной близости.  Два человека. Одна комната. Один плед. Два сердца, дышащие в унисон. Они воодушевлены одним чувством, которое растекается по венам, как мёд. Им хорошо. Им тепло. Они рядом. И теперь — сочиняют свою колыбельную. Не песню. Не просто слова. Это — их сокровенное. Их шёпот на двоих. Их маленькая нежность, которую не увидит никто, кроме них. Колыбельная, интимнее любой близости. — Dors, mon amour… — восхищённо шепчет младший, почти касаясь губами губ. Его дыхание сладкое, как жасмин, взгляд — растерянно-счастливый. Мужчина улыбается в ответ широко, беззащитно. Его рука скользит по плечу мальчика — мягко, бережно. — Dors, mon amour, je suis là… — отвечает он низким, тёплым голосом. Родным. С любимой мягкой хрипотцой, от которой всё внутри Тэхёна дрожит. — Dors, mon amour, je suis là, Même si le monde est froid sans toi. Je garde ta main dans mes pensées, Et ton sourire dans mes secrets… — продолжает младший, не отрывая взгляда. Его пальцы ищут чужие — и находят, сплетаются в замок. Слишком хорошо. Слишком близко. Слишком интимно. — Tu fais tomber mes murs, si doux, Toi qui n’as peur de rien du tout. Tu m’apprends à pleurer sans honte, À parler bas, à vivre en conte… — подхватывает старший. В его голосе больше чувств, чем в тысяче прикосновений. Он склоняется и оставляет поцелуй в лоб — едва касаясь, будто благословляет. Юноша думает. Смотрит в глаза. Потом — поднимает голову и тихо, почти с замиранием: — Ferme les yeux, je te promets, Je t’aimerai dans tous les jamais. Et si je tremble, serre-moi fort, Car tu es ma force, mon réconfort… Колыбельная замолкает, но звенит между ними. Она не требует музыки. Не требует света. Она — их память, их дыхание. Их любовь.

*** 

— Dors, mon amour… — Чонгук тихо выдыхает. — Люблю её… Он закрывает глаза и еле слышно для себя проговаривает: — Что же ты со мной делаешь, моя нежность… Он закрывает глаза — и сразу же тонет в этом образе. Нежность. Свет. Его. Тэхён вспыхивает внутри сознания, как звезда в туманной ночи. Он улыбается — по-своему, искренне, лучезарно. У него горят глаза, на щеках играет румянец. Его пальцы дрожат — те самые, тонкие, будто нарисованные акварелью. И всё, чего ему хочется, — прикоснуться. К коже на шее. К теплу. К человеку, к которому тянет с пугающей жадностью. И Чонгук вспоминает тот день. Тот невыносимо опасный, нежный день.

***

Большой зал. Свет проникает сквозь окна, ложится на паркет длинными бликами. А посреди — Тэхён. На пуантах. Как будто не человек — картина. Скульптура из света и дыхания. — Тебе помочь, моя нежность? — тихо говорит Чонгук, сидя в кресле сбоку и наблюдая за каждым движением. Он тревожится — вдруг упадёт, вдруг оступится. Тот слишком хрупкий. Слишком… дорогой. — Нет, я сам, — отвечает юноша и улыбается. Так, что сердце сжимается. Одна нога поднимается в пассе — грациозно, уверенно. Но не идеально. Чонгук не выдерживает. Он встаёт.  Подходит. Останавливается за спиной, осторожно кладёт ладони на тонкую, звонкую талию. Без тени грубости. Без желания. Только… чувство. В зеркале отражается удивлённый взгляд мальчика. Он смотрит. Он ждёт. Он замирает. — У тебя валится спина, — спокойно говорит мужчина. — Поэтому сложнее. Встань ровно… плечи раскрой… держи равновесие. Тэхён слушается. Повторяет. Доверяет. Чонгук видит, как аккуратно напрягаются мышцы. Как дрожит линия шеи. И шепчет: — Умочка. Ты очень хорошо стараешься. Я горжусь тобой. Продолжай так же. Он чувствует, как тот глотает. Едва слышно. И через секунду — теряет равновесие. Почти падает. Но руки Чонгука всё ещё там. Они не дали ему упасть. Они держат. Крепко, бережно. Теперь ближе. — Ничего страшного… — шепчет он прямо в ухо, разворачивая мальчика лицом к себе. — Ты только учишься. Это нормально. Ты и так много делаешь. Умница… Последнее слово — как пароль. И он склоняется. Целует. Не страстно. Не требовательно. Просто касание. Просто «чмок». Но какой долгий. Такой… хрупкий, будто может разбиться. Тэхён вздрагивает. Его пальцы поднимаются — подрагивающие, растерянные. Он почти касается… Но отстраняется. Резко. Глаза широко распахнуты. Оленёнок. Упавший в траву. Он смотрит вниз. Не в глаза. Не может. Не должен. Как стыдно… — Извини, — тихо говорит Чонгук. Голос гулко отскакивает от стен. — Не стоило было этого делать… Молчание. Влажное. Натянутое, как капля на лепестке. И вдруг — Тэхён опускает голову. И улыбается. Сначала робко. Потом шире. И тихий хохот вырывается из груди. Тонкий, почти детский. Как будто поцелуй — это не беда. А просто часть их колыбельной.