повесть о другой Сонечке

                    — Борис, — она произносит моё имя так, будто знала меня всю жизнь, и лукаво смотрит ясными голубыми глазами. — а напишешь повесть про меня?       — напомни-ка, как тебя зовут? — без фальши и смущения спрашиваю я и вижу, как на нежно-розовом лице появляется милая улыбка: ямочки с двух сторон, как у наивного ребенка.       — Соня, — отвечает она, и меня охватывает озноб воспоминаний.       Соня... стружки февральского снега летят на мою темную голову. в темноте сияют жизнью твои зеленые глаза. пахнет надвигающейся весной, ржут лошади, стройной вереницей тянутся изящные кареты. Соня... разве может быть имя такой отрезвляющей пощечиной? машиной времени, что уносит тебя на липкие улицы родного города. сквозь мутную вьюгу я продвигаюсь вперед — к источнику закупоренного тепла, с горьким осознанием на дне замерзшего сердца: сегодня придется расстаться.       твоё имя пробуждает во мне агонию — отчаянно хватаюсь за лакированные перила, когда вспоминаю твои темные брови. русые волосы припорошило снегом, а я безнадежно курю, стоя под боком: ты хмуришься, потому что не выносишь самовредительства.       Соня, как мило: перед нами плакала революция, пока мы, молодые и отчаянные, блуждали, сплетая пальцы, меж серых зданий центральной части нашего города. и с оттиском нежности во взгляде я смотрел на твои опущенные пушистые ресницы, пока ты что-то рассказывала, плавно размахивая свободной от моего небрежного касания рукой. время стерло твой голос, оставило его позади — в тех краях, где всегда метель бродит по земле.       но всякий раз я закрываю глаза, чтобы представить, как едем мы в экипаже: твои руки на моей шее, моя голова — на твоем плече. ты нежно поглаживаешь мои темные волосы, пока я, будто пьяный, теряю голову от запаха твоего парфюма. Соня, ты была добра, а я — безнадежно злой. поэтому, собственно, я и стал писателем: во многом тебе назло. что бы ты сказала, если бы вычитала свое имя с темно-зеленой обложки потрепанного издания? ты бы благословила меня, помазала на успех и счастье. я верю в это даже через тысячи прощаний и расставаний, даже через слезы на твоих румяных щеках.       помню, как я лежал у твоих колен: голове удобно, а телу и подавно. пальцами тянулся к завиткам твоих волнистых волос, прокручивал их, наматывал на указательный. с серьёзным видом ты читала сводки газет и отсматривала корреспонденцию, а я блуждал глазами по твоему лицу, выстраивая треугольники в местах скопления твоих кофейных родинок. огонь политических переворотов — и я так безбожно предаюсь земному наслаждению, аккуратно поглаживая твои бледные руки. ты смотрела на меня с непередаваемой нежностью. даже сейчас, в смятом письме, я не воспроизведу взгляда твоих влюбленных зеленых глаз. так смотрят на солнце и небо, которому я преклонялся с жаром на дне пылающего сердца. только ссадины и шрамы напоминают мне о твоем взгляде, безвольно ноют в стужу.       поэтические вечера, в зените славы простого прозаика — под столом сжимаю твою ладонь. большой свой палец переплетала с моим, и снова этот взгляд, наполненный нерастраченностью и молчанием. я моргаю, бесстыдно смотрю на твое румяное лицо и улыбаюсь — кровью налиты твои губы, шелестом пшеницы отзываются твои слова. мы сбегаем в ночи, отдышка мучает прокуренные легкие, но ты держишь меня и ведешь за собой — я в покорном молчании рядом с твоим плечом. заворачиваем за угол, на Партизанской, примыкаем спинами к серому зданию — в профиле вижу твою хитрость. моя грудь вздымается так же, как и твоя. и впервые за всю свою жизнь я готов прокричать, что счастлив. Я БЕЗОБРАЗНО СЧАСТЛИВ! а ты смеялась над моей экспрессией, так смущенно глядела на меня из-под пушистых ресниц и закрывала улыбку руками. я бы поцеловал тебя, если бы ты позволила.       ревет громко и некрасиво война. твои уставшие глаза гаснут с каждым днем кровопролития, и всё, что я могу сделать, это глупо молчать, обнимая твои гладкие ноги. ты в коричневом платье, скромная и кроткая. с тобой — неуклюжий я в шерстяном костюме. и впервые осознаю, как больно тебе молчать. наши чувства не сходятся друг с другом, заплутали в лесах всемирного страдания. и глаза твои больше не налиты зеленью. ты молчишь — я молчу. ты кричишь — я слушаю. рука дрожит, в попытках поймать небрежное касание, закупорить остатки угасания, но не в силах... более не могу терпеть того, что ты меня не любишь.       в последний раз поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж, тихо стучу в твою белую дверь. ты рада и не рада одновременно: отводишь взгляд и суетишься, думаешь, как бы проветрить комнату от моего назойливого присутствия. на улице зимняя февральская стужа, и мои темные волосы припорошило снегом. ты даже не спросила, зачем я к тебе приполз, а во мне тихо пелась песня прощания. ты знаешь, что я уезжаю, и я глупо надеюсь на то, что ты скажешь мне слово, которое я оберну в готовое решение. если бы твой милый пальчик снова погладил меня по ладони, я бы уронил голову к твоим ногам.       но ты сидишь поодаль, в непозволительном для прикосновения расстоянии: завтракаешь, пока я тебе мешаю. из меня водопадом льются какие-то несвязные слова — полуобвинения, полунамеки. бровью не поведешь, пока слушаешь. скажи, что ты любишь! скажи, что ты будешь тосковать по мне, Соня. ты лишь хлопаешь ресницами, тупя взор, — лишь бы не видеть моего унижения пред тобой. смущенный, я закрывал лицо руками, потирал горевшие от волнения ладони, и когда я вдруг засобирался покинуть твою светлую комнату, ты резко сказала: "знаешь, Борис, главная наша проблема в том, что мы так и не поговорили по-настоящему". этими словами ты сообщила мне о своей нелюбви, поскольку в них не было ни одной просьбы. лишь жестокая констатация факта: сегодняшним утром Борис К. был убит — тихим выстрелом прямо в сердце.       но, знаешь, сколько бы лет ни прошло, я не поверю никому, кроме тебя, Соня. ты — луна, освещавшая мои самые темные ночи. сколько бы мне ни светило солнце, я не променяю твой серебряный блеск на золотые осколки. слезливыми буквами я плачу о тебе, тоскую и возвращаюсь туда, где шелестит твое коричневое платье, где светят изумрудами твои влюбленные глаза. и даже на смертном одре я буду прижимать руку к груди, торжественно клянясь: тебя одну — любить до одурения, до помутнения, до застывшей капельки крови на моих губах. и только во снах — я цельный и не разбитый, я рядом с тобой, лежу безбожно на твоих острых коленках. ни слез, ни молитвы перед сном. как в адское пекло, спускаюсь в логово моих еженощных страданий, укрываясь теплым одеялом и откидывая голову на подушку. ты ждешь меня на границе моего спутанного сознания, и я иду к тебе сквозь белоснежную метель. к тебе одной — эти семь лет.       — так что, напишешь? — всё возвращает мне утраченный свет, неподалеку безмятежно щебечут птицы. смотрит она на меня своими голубыми глазами. устал писать — отвяжусь. когда-то.