The confessional

В исповедальне спертый воздух, душно. Сквозь сетчатое окошко легкий белый свет умывает лицо Рейна, вынуждая карие глаза засветиться в полу тьме "деревянного гроба". Люди приходили и уходили. Каждый раз Рейн улавливал разные шорохи по ту сторону тонкой стены из дерева. Как пришедшие становятся на колени, что-то шепчат себе под нос, невзначай скребясь где-то у его ног. Лицо оставалось таким же холодным, безмятежным, невосприимчивым ко всем раздражающим факторам. О ранней духоте в этой небольшой коробке, вечному потоку людей с разными жалобами, грехами и грёзами. Но Рейн непреклонен. Его задача — слушать. И с ней он справляется бесподобно. То, кем является Рейн сейчас — чистые плоды его усердного труда. Долгое обучение в семинарии, руководящим кем-то свыше, обещания самому себе и дисциплина. С самого начала его учили быть скромным, чистым, добрым и милосердным. Священник не должен показывать злость, разводить конфликты и тому подобное. И еще одно приятное качество — уметь держать себя в руках, иметь железную выдержку. Немного ёрзая по небольшому стулу в исповедальне, Водный снова слышит тихие, размеренные шаги. Он бесшумно выдыхает, выпрямляет осанку, ожидая. За стенкой послышался чей-то женский плаксивый голос. Дама немедля начала становиться, преклоняться на колени на низкой скамейке сбоку от священника, шмыгая носом. Её дыхание доносилось до ушей Рейна, заставляя того склонить голову на бок, кладя ладони на свои колени. Водный вновь беззвучно вдохнул, стараясь наполнить лёгкие, прежде чём подать голос. — Я хочу раскаяться в грехе. Не могу больше держать его в своей душе! Зло пустило корни в моем сердце, ведь всё началось с небольшого семечка! — негромко затараторила девушка. Рейн не видел её, как и она его, однако, иногда тот чувствовал себя вовсе не в своей тарелке, словно сидит не в этой коробке, а возвышается перед всем миром. — Я продала свое дитя! Мне было совершенно нечего есть, родные отвернулись от меня за блуд, а отец ребёнка ушёл, как только узнал о беременности. Я не смогла смотреть на его крохотные, но очень знакомые глаза, и этот маленький носик, что всем своим видом напоминают мне о утерянной любви. Не могу... Не могу видеть это дитя. Я прошу прощения Господа. — прошипела сквозь зубы девушка на другом конце. Рейн не видел, но всем телом почувствовал, как та скривилась, не желая вспоминать отголоски прошлого. Внимательно слушая вылившуюся искренность грешницы, Рейн задаёт только один вопрос, прежде чем начать то, чему его учили всю сознательную жизнь. — Да. Водный молится о прощении грехов кающейся, после чего он отпускает девушку. Эта работа стала рутиной. Слушать совершенно чужих ему людей, быть глыбой, состоящей из крепкого льда, но при этом быть милосердным ко всему живому, относится к людям с теплотой и пониманием, смея раздавать советы, если того требуется. Солнце медленно садилось за горизонт, рабочий день подходил к концу, и до конца его смены оставались считанные минуты. Рейн уже и не надеялся увидеть ещё кого-то возле исповедальни. С прошедшим временем воздух легче не стал, с каждым тяжёлым вздохом губы только больше сохли, принуждая язык обводить потрескавшиеся уста. Сетчатое окно пропускало достаточно мало кислорода, особенно в тёплые дни, запуская лишь запах воска и ладана. Закинув ногу на ногу, Рейн уже морально приготовился к тому, что его заключение в этой клетке подходит к концу, пока снова не услышал тихие, размеренные шаги, приближающиеся к исповедальне. С уст снова сорвался рваный вздох, надеясь выпроводить нежданного гостя. Прежде чем неизвестный подошёл к его деревянной коробке, внутрь проник скверный запах табака и чужого парфюма, вытесняя весь оставшийся воздух из исповедальни, принуждая священника тихо закашляться, прикрывая рот рукой. Не смотря на душащий запах, Рейн всё равно вновь выстроил холодок в голосе. Его голос звучал так тихо, но так высоко в этой маленькой коробке. Иногда он ощущал себя птицей с переломанными крыльями в тёмной клетке. Птахи ведь рождены для полёта в небо, но Водный так и не вылечил ломанные отростки. — ... Рабочий день заканчивается через четыре минуты, можете прийти завтра? — процедил священник, но, по всей видимости, гость и не собрался останавливаться. — Я пришёл раскаяться в грехе, а твоя работа слушать, разве не так? — Содо поднял одну бровь, словно был возмущён словами священника. Невысокий юноша, такой же, как Рейн: рогатый, хвостатый. С длинными пепельными волосами, разливающимися по плечам, голубыми глазами. Мягкий, нежный оттенок синего, вызывающий чувство спокойствия и умиротворения . Этот светло-голубой оттенок напоминает ясное небо в солнечный день или нежные лепестки цветка. Черная рубашка с жилеткой и обычные брюки отлично дополняли весь этот букет. Содо выглядит приятно и опрятно, не смотря на то, что впечатление Рейна построилось лишь на его запахе и манере общения. — Да, всё так, но день подходит к концу. Вы не могли бы прийти завтра. — еще раз повторяет Рейн. Последнее, что ему хотелось, это задерживаться на работе. Слегка помахав тонкой ладонью в белой перчатке перед своим лицом, якобы разгоняя запах табака. — Вы прогоняете меня? — с наигранной грустью бурчит Содо, делая хвостом некую волну, проводя им по деревянной стенкой между ними, изображая шебуршание. Водный прикрыл глаза, опуская голову и пальцами протирая глаза. Кровь начинала слегка закипать, но Рейн уверенно держал холодную голову и чистый рассудок. Видимо, задержаться всё-таки придётся. — ... Я слушаю вас. Огненный расплылся в самодовольной улыбке, обводя языком собственные клыки, но преклоняться не спешил, лишь упираясь в стену рядом с сетчатым окошком, скрещивая руки на груди и мечтательно вздыхая. — О, я обычный музыкант. Денег в жизни не много, кушать хочется, а гитара просит новые струнки... — Начал жалостливый рассказ Содо, теперь уже вздыхая, словно расстроено. И Рейн всё это слышит. Он несколько раз моргает, противясь желанию закатить глаза. «Актёр без Оскара» — думает священник и снова кладёт худые ладони на свои колени, немного сжимая пальцы. Хотелось домой. Спёртый воздух не давал сделать и одного нормального вздоха, каждый раз опаляя лёгкие. — Можно ближе к сути? — Тихо процедил водный, слегка шебурша одеждой. Пространство небольшое, один стул и какая-то полка для всякого. Содо несколько секунд промолчал, а после недовольно кашлянул, отходя от деревянной стенки и всё же преклоняясь. — Не перебивай. Так вот... Я влюбился в мужчину. — спокойно отрезал Огненный, устраиваясь на коленях перед исповедальницей поудобнее, пока хвост снова опасно поскребся об стенку между ними. — И я не могу перестать думать о нём. При виде его тёмных кудрей хочется зарыться в них пальцами и... Сжать, натянуть как можно сильнее, вбиться губами в его нежную шею и искусать до крови и рваных криков с его милых уст. Понимаешь, о чём я? — мурчит Содо на последним предложении, сконяя голову на бок. Его лицо было как никогда довольным, словно сейчас он не кается в грехах, а рассказывает свои самые сокровенные мечты, желания, сладкие грёзы с участием этого мужчины. Рейн замолчал. Ему было откровенно неприятно слышать о чьих-то плотских фантазиях, однако продолжал держать себя в руках, или кто-то свыше натягивал его поводок, не давая вырваться. Голос слегка дрогнул, когда Рейн вновь постарался схватить ртом воздух, получаю лишь частичку свежего кислорода. — Понимаю. — бурчит Священник сквозь зубы, еще сильнее заводя плечи назад, желая выровнять и без того идеально ровную осанку. Спину слегка ломило от долгого сидения, но и вставать желания не было. Не хотелось издавать лишний звуков, лишь выслушать и отпустить грешника с богом. Из раздумий Рейна вывел треск обычной зажигалки, а после повторный, но более едкий запах табака. Лицо рефлекторно скривилось, а голова чуть вытянулась, желая разглядеть парня сквозь сетчатое окно. — В церкви нельзя курить. — раздражение начало накапливаться скверным клубком где-то в груди. Пальцы сильнее сжались в кулаках, оставляя на ладонях небольшие ямочки в виде полумесяца. — Тише, птаха. Ты знал, что если на клетку попугая накинуть какую-нибудь ткань, то он заткнётся? Последуй примеру. — задорным голосом отвечает Содо, затягиваясь едким дымом и как назло выпуская его прямо в сторону исповедальни с Рейном, который, кажется, находится на пытках у немцев. — Так, на чём я остановился? Ах, да... — тихо хихикнул, перематывая сигарету между пальцев. — Мне бы безумно хотелось его взять, где-нибудь публично. Натянуть по самые яйца и вдалбливаться, выбивая с его лёгких больше громких стонов. Оставить багровые следы от ладоней на его бёдрах, заставить того кончить. Допустим, в церкви. Как думаете, людям понравился бы вид их дорогого священника? О, точно, этот милый юноша работает священником в церкви. — улыбка расплывается на устах, губы снова прилегают к фильтру, делая большую затяжку, затем выдыхая в потолок, после чего стряхивая пепел куда-то вбок на кафельный пол. После этого он тушит бычок прямо о край исповедальницы. На дереве остался лишь небольшой чёрный круг. Рейн поджал губы, судорожно выдыхая. Он слышал такое впервые на его работе, не смотря на большое количество безбожников и богохульников, что приходят к нему исповедаться. Водный не издавал звуков, лишь внимательно слушая, от чего получил вопрос. — Священник, вы здесь? Неужели я недостоин прощения? — наигранно хнычет Содо, заправляя выпавшую челку за уши, будто бы и не он несколько минут назад рассказывал о том, как хочется трахнуть парня, которого повстречал. — Я слушаю... — привычный холодок в голосе Рейна содрогнулся, тело совсем немного расслабилось, позволяя затекшим конечностям развеяться. Такое количество совпадений с наименованным им "свящёнником" напрягало, заставляя кончики пальцев подрагивать. Огненный хмыкнул, улыбаясь во все зубы, снижая тембр голоса. Он намерен ещё немного поизмываться над заключённой птахой за решёткой. — Это прекрасно. Кажется, этого священника зовут Рейн. Ох, как бы мне хотелось вырвать его чистые крылья... Сломать маленькие косточки, повырывать перья. — низко рычит огненный, поскребываясь коготками о деревянную стенку. — Оскорбить его тело было бы небольшим исполнением моей маленькой мечты. Оттрахать священника до такой степени, чтобы он самого Бога увидел, прямо в церкви. Мне хватит сил, чтобы удержать его на весу, вбиться максимально глубоко в его узкую дырку. — бурчит Содо, пока на его губах расплывается кривая улыбка, а лоб прилегает к деревянной поверхности. Рейн сглатывает тяжелый и тягучий ком слюны, коленки начинают подрагивать, а услышав собственное имя, сердце вовсе пропустило удар, буквально принуждая своего хозяина задержать дыхание. Слушать желание о соитии с кем-то другим это одно, но слушать их и знать, что всё это про тебя — совсем иное. Водный тихо кашляет себе в кулак, зачесывая мокрые от пота волосы назад. Голос потерял былой холод, приобретая дрожащие ноты. — Да. — отрезает Содо. Кажется, если бы Рейн прямо сейчас видел его, то мог бы рассмотреть его игривые огоньки в глазах, хитрую и зубастую улыбку. Он с самого начала знал, куда и к кому идёт, зачем и для чего. — А что? Коленки дрожат от мысли, что кому-то хочется выпороть тебя перед Богом? — гортанно рычит гуль, проводя острыми коготками по деревянной перегородке. Он чувствовал, как священник внутри сжимается, подобно птице в клетке, перед которой опасно ходит дикий кот, облизываясь. Живот резко сдавило, пуская разряд тока по всему телу, но разум все такой же пьянящий от сладких речей грешника. А ведь в Библии говорили, что Дьявол будет искусителен. Пальцы задрожали сильнее, сминая край своего одеяния, кусая пересохшие губы. Водный больше не мог сопротивляться этому искушению, поддаваясь эмоциям. Он упирается головой в стену деревянной коробки, шумно выдыхая. Это было приближённо к лёгкому стону. — Совсем нет... Вы готовы покаяться в грехах? — практически шёпотом бурчит Рейн, проводя ладонью по своему колену, чувствуя, как снизу приливает тепло. Ему хватило сладких речей искусителя, чтобы довести себя до лёгкого стояка. — Готов, святоша. — хмыкает Содо, безмерно довольный проделанной работой, слушая, как голос священника заметно изменился, а сквозь тонкую стену слышны шумные вздохи.