Какой же ты у меня ахуенный, Сашенька

***

      Саше дико нравился раздражённый Ваня. Не злой, не отрешённый, не весёлый, нет. Именно в своей высшей ипостаси раздражения Пущин был настолько блядски прекрасен, что Саша готов был обернуться в цифру восемь только ради того, чтобы снова увидеть Ванечку таким.       В такие моменты Ваня наконец-то переставал быть холодным. Сбрасывал с себя маску равнодушия, которая, как казалось юноше, уже банально срослась с его лицом, чувствами, личностью. В такие моменты Ваня говорил всё, что думал, не сдерживаясь в выражениях и не думая о последствиях, мог откровенно послать кого угодно, в дополнение к этому покрыв сверху трёхэтажным матом. А ещё.. в такие моменты Ваня грубо его брал, забывая об осторожности и нежности, втрахивал в кровать так, что после на запястьях оставались лилово—красные отметины, значащие одно — Саша только в его власти.       Самое прекрасное во всём этом — юноша прекрасно знал, на какие конкретно точки следует давить, чтобы в любой момент дня и ночи получать то незабвенное, схожее со сладкой пыткой удовольствие, которое ему мог принести только он, Пущин.       В прихожей громче, чем обычно, хлопает дверь, отчего у Саши сжимаются внутренности. О, это сладкое чувство предвкушения, способное сводить с ума, путать мысли, заставлять делать то, о чём потом пожалеешь. К нему привыкаешь, им питаешься, его каждый раз вновь и вновь хочешь заполучить в ещё большем количестве.       Саша буквально сделал всё: не проводил с утра на работу, прогулял его пары, игнорировал весь день чужие сообщения. Для кого-то — глупости, для Вани Пущина — повод. Повод напомнить Пушкину о том, кому он принадлежит, кого обязан беспрекословно слушаться, чьи желания для юноши — закон.       Тишину, царящую в квартире, нарушают монотонные шаги, от которых Саша, сидящий в этот момент на кровати и нервно теребящий край пушистого пледа, замирает. В спальне царит лёгкий полумрак, создающий мягкую, в какой-то степени даже приятную атмосферу. Однако оба сейчас настолько взвинчены, что всё окружающее их в буквальном смысле обращается в прах и пепел. Ваня хочет одного — дорваться до этого несносного подростка, подчинить себе, заставить жалобно скулить под собственным натиском и умолять. Умолять одновременно и остановиться, и никогда не прекращать.       А Саше.       Саше очень хочется быть подчинённым. Греть себя изнутри мыслью о принадлежности не самому себе, не своим мыслям, эмоциям и желаниям — а чужим, инородным. Знать, что по одному взгляду, по единоличному, только Ване принадлежащему жесту, он сделает всё, что тот попросит.       Пущин останавливается у дверного косяка, смотрит, ждёт. От одного только Сашиного вида: невинного, прямолинейного, стыдливого, хочется тут же, без прелюдий и объяснений взять его. Вытрахать каждое извинение за совершённое, заставить выстанывать его, Ванино имя, убедить в том, что поступать так и не ждать последствий — равносильно опрометчивости пятилетнего ребёнка.       Однако Пущин упрямо выжидает.       У Саши от его взгляда внутри всё пылает, вынуждая мозг нервно выискивать хоть что—то, за что можно зацепиться. Ваня в своих эмоциях до жути красив. Юноша готов разглядывать Пущина в такие моменты вечность: золотистые кудри, спадающие на лицо, чуть нахмуренные брови, выдающие внутреннее недовольство сложившимися обстоятельствами, и глаза.       Боже, какой же Саша влюблённый идиот.       Он в этих глазах, пылающих греховным огнём, видит свою жизнь. Весь Ваня — его один сплошной кислород, без которого не справиться, который физически необходим.       — Раздевайся, — из пучины мыслей Сашу выбивает чуть хриплый, властный голос.       Юноша не думает. Подобно марионетке, управляемой хитрым кукловодом, он подрывается, тут же стягивая с себя и отбрасывая в сторону широкую домашнюю футболку. Не обращая абсолютно никакого внимания на юношу, Ваня проходит к кровати, мягко присаживается на самый край и наконец поднимает на Сашу глаза.       Пушкина от этого взгляда ведёт. Он чувствует, что прямо сейчас задохнется. Воздух становится липким, спёртым. У Вани взгляд жаркий, голодный, несмотря на то, что внешне он выглядит довольно непринуждённым и каким-то даже скучающим. На самом же деле Пущин внимательно рассматривает, цепляясь глазами за всё: за чужие непослушные пряди волос, прилипающие ко лбу, за дрожащие от волнения и желания губы, за утончённую шею, усыпанную дорожками ярко-алых засосов, за острые ключицы и костлявые юношеские рёбра, за плоский живот, за ровный, блядски красивый в свете неоновых лампочек, наполовину вставший член.       Саша — ёбаное произведение искусства, которому хоть памятник на главной площади города ставь. Ваня не мелодрамный ревнивец, но в глубине души искренне желает, чтобы таким Пушкина мог видеть только он. Потому что Саша — его ёбаное произведение искусства. Другие, пожалуйста, обломитесь.       — Подними ремень, — даже, если бы Пущин сказал сейчас что-то вроде «выйди в окно», юноша сделал бы это. Именно поэтому он без раздумий опускается на пол, вытягивает из шлёвок уличных джинсов длинный кожаный пояс и только собирается встать, как его останавливают жестом. — Иди сюда.       Ваня мягко хлопает по своим коленям, как бы подзывая к себе. И Сашу накрывает от осознания.       — Блять, нет, ты смеёшься... — Саша уже готов отказаться от этой глупой затеи, однако его пыл тут же усмиряют одной короткой фразой.       — Хорошо, как знаешь, — Ваня, полный решимости банально подняться и выйти из комнаты, закончив досрочно так и не начатое дело, хитро ухмыляется, зная одно: Пушкин всё равно подчинится. И оказывается прав: юноша вскидывается. Он не готов сейчас так просто закончить. Внутри всё настолько пылает желанием, что Саша себя пересиливает, сглатывает этот порочный ком душевной похоти, шепча почти что срывающимся голосом:       — Л-ладно, только не уходи, прошу тебя… — Ваня мягко улыбается, вновь возвращаясь в изначальную позу.       Он так и знал.       Замявшись и чуть опустив глаза, Саша прямо так, на четвереньках, подползает к чужим ногам. Мешающую вещь приходится взять в зубы, отчего у Пущина внутри всё переворачивается.       Господи, какая же ты сука, Саша.       — Повернись и заведи руки за спину, — от низкого голоса хочется выть, и Пушкин тут же бездумно подчиняется, понимая, что с ним сейчас произойдет. Мягкая кожа лишь на секунду кажется приятной, ровно до того момента, пока ею с силой не стягивают между собой кисти, абсолютно обезоруживая и без того добровольно сдавшегося своему искусителю юношу. Саша разворачивается, поднимает полные невинной покорности глаза, и Ваня в них видит столько доверия, что внутренний демон, отвечающий за драгоценное мужское самолюбие, чуть ли не в ладоши готов захлопать. Пущин нежно цепляет пальцами чужой подбородок, проводит подушечкой по горячим губам, легко давит, вынуждая Сашу приоткрыть рот.       Какой же он блять красивый.       — Чего ты хочешь, Саша? – чужой голос звенит у юноши в ушах. Он хочет, чтобы его оттрахали до трясущихся коленок, чтобы его сломали, принудив к самому пошлому и откровенному, вывернули наизнанку, заставив оказаться на дне собственных потаённых желаний, хранящихся в глубинах сознания. А ещё ему хочется быть самым лучшим, самым верным и послушным.       Только для него. Только для Вани.       — Я хочу быть хорошим, — слова звучат на грани слышимости, такие хрупкие, полные безоговорочной веры своего обладателя в чужое превосходство. – Для тебя.       Ванина прохладная ладонь переходит на Сашину щёку, слегка поглаживая нежную кожу, а затем несколько раз неожиданно—грубо хлопая по ней, будто желая привести в сознание.       — Тогда работай, — Ваня самодовольно ухмыляется, указывая юноше взглядом на ширинку собственных рабочих брюк. – Ты же хороший мальчик.       Саша чувствует, что попал. Осознание накрывает не сразу. Он сначала даже хочет помочь себе руками, однако тут же вспоминает, что в этом смысле он абсолютно бессилен и что работать придётся ртом. Во всех смыслах этого слова. Ваня молча поднимается, тут же запуская пальцы в чужие непослушные волосы, отчего из Сашиной груди вырывается короткий, полный удовольствия и одобрения стон.       От того, что Пущин перед собой видит, у него на секунду замирает сердце. Связанные руки, спутанные кудри, между которыми различимы его собственные пальцы, вспыхнувшие румянцем щёки — всё это — мучительно прекрасное зрелище. Тёмные, полные кроткого повиновения, словно пеленой покрытые глаза буквально ощущаются как идеальное дополнение ко всему Сашиному виду.       Юноша меньше, чем за минуту расправляется с двумя тугими пуговицами, зубами цепляется за молнию, стягивая её вниз и при этом не отрывая от Пущина взгляд ни на мгновение. Чужая рука в волосах ощущается так правильно, так необходимо сейчас, что Саша непроизвольно к ней ластится, подобно котёнку, желающему получить от своего хозяина хоть каплю заботы.       Когда с Ваниных бёдер спадает такая ненужная сейчас ткань, Пушкин не выдерживает, жмётся щекой к чужому возбуждению, желая только одного: без лишних слов и глупых игр взять прямо сейчас в рот. Ощутить на языке чужой вкус, тяжесть чужого члена, его размер.       Однако пальцы грубо оттягивают назад. Ваня даже смотрит властно, с ноткой удовлетворённого мужского желания. Саша под его взглядом плавится.       Он, сука, умудряется в такой ситуации улыбаться. Самодовольно, приторно, жарко.       — Видели бы тебя сейчас девчонки, которые по тебе сохнут, — Пущин сильнее тянет за волосы назад, вынуждая откинуть голову и пресекая при этом любые попытки отвести взгляд. – Они-то думают, что ты настоящий альфач. Каждую ночь с новой проводишь, – хрипло смеётся, с ещё большей крепостью сжимая чужие кудри. Ваня склоняется ближе, желая, чтобы следующие сказанные им слова отпечатались у юноши в сознании, стали его девизом, непроизвольно звучащим в голове каждый раз, когда он будет вспоминать об этой ночи. Он будет, Пущин в этом убеждён. — А ты, Сашенька, просто блядь, которая жизни своей без моего члена не видит и течёт от одной только мысли о том, как её грубо берут.       Саша протяжно скулит от того, насколько это правда.       Щёки с ещё большей силой краснеют, выдавая с головой, насколько возрастает уровень чужого смущения. Ваня резко тянет юношу вперёд, возвращая того обратно и вновь прижимая к себе. Саша хватает зубами край чужого белья и тянет вниз, не в силах больше терпеть эту пытку.       Он ловит губами головку, облизывает, словно пытаясь дразнить, спускается ниже, обводя языком каждую выступающую венку. У юноши рот наполняется слюной от осознания, что он наконец-то добился своего, заполучил то, что так хотел. Эта мысль вскруживает мозг, и Саше кажется, что думать он перестаёт совсем.       Он возвращается обратно, мягко ведя языком по всей поверхности. Саша берёт в рот настолько, насколько способен. Довольно мычит, ощущая привычную, излюбленную тяжесть и медленно ведёт языком по кругу. Слышит сверху протяжный стон и точно знает: он действует в верном направлении. Он чувствует, как чужая рука вновь крепко хватает за волосы, фиксируя, направляя, задавая и выравнивая ритм.       Если бы с членом во рту можно было улыбаться, Саша бы это сделал.       Пущин мычит, погружаясь сильнее в узость чужой глотки.       — Блять, какой же ты умничка, — слова вяжутся с трудом от нахлынувших эмоций, но Ваня знает — для Саши такая похвала подобна глотку свежей воды в жаркий день, а потому даёт ему необходимые слова, чувствуя на подсознательном уровне, как тот получает от этого удовольствие.       Юноша расслабляется, позволяя Ване грубо толкаться в его рот. Ему стоит больших усилий подавлять при такой нагрузке рвотный рефлекс, однако Саша старается, старается изо всех сил, ведь он хороший мальчик. Пущин чувствует, как тот сжимается на его члене, так как каждый толчок приходится на заднюю стенку горла, и от этого срывает крышу. Ваня резче входит в чужой рот, отчего юношеские глаза наполняются хрустальными, жалобными, но такими правильными слезами.       Если бы слово хаос было человеком, то прямо сейчас это был бы Саша Пушкин. Мокрые спутавшиеся пряди мешаются, постоянно спадая на глаза, и Ваня на секунду разжимает пальцы, перехватывая чужие непослушные кудри и заводя их назад, после чего возвращает свою стальную хватку.       Свободную руку он неожиданно-резко опускает на юношеское горло, отчего Саше кажется, что он прямо сейчас остановится, подавится, банально не выдержав давления. Но одна только мысль о том, как это разочарует Ваню, буквально вынуждает его собрать себя в кучу и продолжить дальше. Саша изо всех сил старается спрятать собственные зубы как можно сильнее. О да, он готов сделать всё лишь только для того, чтобы его молодому человеку сейчас было невозможно плохорошо.       Ощущение движения собственного члена внутри чужого горла сводит с ума. Оно распаляет сильнее, заставляя Пущина ускориться. Это дарит дополнительную стимуляцию, от которой начинает кружиться голова. Низкий стон срывается с губ, и Ваня довольно жмурит глаза.       Приближающийся оргазм отдаётся в сознании приятными волнами. Пущин вдруг резко оттягивает от себя Сашу, желая выжечь себе на обратной стороне век тот блядский вид, который сейчас перед ним предстаёт. Пушкин, мокрый, горячий, полный мучительного желания, жалобно стонет в ответ, прикусывает губу, всем своим видом показывая, что готов продолжить.       Ваня двигается обратно, до упора, несколькими короткими толчками доводит себя до высшей точки удовольствия, вжимая чужое лицо в лобок, и кончает, откидывая голову назад и в наслаждении закатывая глаза. Блаженство патокой разливается по его телу, вынуждая прерывисто дышать, ловя ртом воздух.       Он возвращается обратно, медленно отпускает юношескую голову от себя, высвобождаясь пальцами из тёмных кудрей, и в одном только Ванином взгляде Саша читает безмолвный приказ. Он послушно сглатывает чужое семя, тут же поднимая на молодого человека голову и высовывая язык, мол, смотри, я всё сделал так, как ты велел.       Пущин довольно улыбается, треплет Пушкина по волосам, выражая тем самым своё удовлетворение. Он ласково гладит того по щекам, вытирает слёзы, вкладывая в этот жест всю ту заботу, в которой так бесконечно нуждается его Саша.       Ваня глубоко целует, проходясь языком по чужим горячим губам, лижет, удерживая юношу рукой за подбородок. Пушкин откровенно кайфует, ощущая над собой чужую власть. У него от переизбытка эмоций кружится голова. Именно поэтому теплые руки, раскрытые для объятий, становятся такой необходимой и важной сейчас опорой. Саша буквально падает в них, так как собственные запястья всё ещё крепко связаны за спиной, и жалобно смотрит, желая получить долгожданное освобождение.       Собственная неудовлетворённость неприятно давит на сознание, но ради Вани юноша готов на всё. Даже забыть о своём удовольствии и так и не полученной разрядке.       Однако чужой лукавый взгляд, который одновременно будто сострадает и усмехается над ним, даёт одно единственное, чёткое понимание: это, блять, нихуя не конец.       Ваня обхватывает пальцами тонкие плечи, массируя, разминая затёкшие мышцы, на что Саша довольно жмурится. В голове сплошной туман, отчего юноша абсолютно пропускает момент, когда его укладывают животом на кровать, и Пущин оказывается за его спиной. Колени, упирающиеся в хлопковые простыни, нещадно саднит, вынуждая Сашу измученно скулить. Его буквально утыкают лицом в матрас, как провинившего котёнка. Саша упускает и тот момент, когда Пущин успевает наспех скинуть с себя мешающиеся вещи, оставшись перед ним полностью обнажённым.       Господи. Его поза буквально ощущается как поднятая со дна сознания, влажная, юношеская мечта. Ваня едва ощутимо ведёт кончиками холодных пальцев по чужим лопаткам, позвонкам, пояснице, готовый поклясться, что такой Саша — высшая степень проявления слова похабщина. Полностью обнажённый, вымученный, насильно прижатый к кровати, он выглядит как ёбаный покорённый бог.       Саша неестественно выгибается, ощущая влажный язык, отрывисто мажущий по нежной коже ануса. Он подаётся вперёд, силясь уйти от этого мокрого, горячего, постыдного чувства. Ваня не продолжает, отрывается, оставляя короткий укус на левой половинке задницы, и юношу от этого конкретно мажет. Его пробивает лёгкая дрожь от осознания происходящего, отчего колени, находящиеся в неустойчивом положении, сильнее разъезжаются на постели.       На Ваниных губах появляется лёгкая, самодовольная улыбка от того, что он видит перед собой, и он чувствует, как его собственный член снова встаёт, не говоря уже о том, что творится в этот момент с Сашей.       — Посмотри на себя, — коротко смеётся, вынуждая Пушкина протяжно заскулить. — Ты же буквально течёшь от любого моего прикосновения, шлюха.       Эти слова добивают, выворачивают мысли и чувства наизнанку, заставляя податься всем телом назад, желая вновь ощутить на себе чужие руки, губы, язык. Саша — одно сплошное, дрожащее нечто, нуждающееся в нём. В Ване.       —Трахни меня, пожалуйста, я очень хочу кончить, я больше блять не могу, Вань..       Звук, упрятанный в закрома подушки, выходит слабым, почти неслышимым. Но Пущин понимает. Он чувствует Сашу и его желания на каком-то ином, абсолютно неизведанном окружающим уровне, и в этом его преимущество. По одному взгляду, скатывающейся слезинке, вымученному всхлипу, Пущин способен распознать, что хочет от него его маленькая, жадная сучка.       Саше от этой способности хочется выть. Он буквально сходит с ума от бесконечно преследующего желания как можно скорее получить разрядку, внутри всё вспыхивает от одной только мысли, что Пущин может остановиться, прекратить, оставить вот так его одного на постели изнывать от возбуждения.       Но Ваня не конченый мудак, чтобы прямо сейчас оставить такого нуждающегося и податливого юношу одного. Он ведёт аккуратную дорожку поцелуев от поясницы до влажной дырки, приникает к ней, вылизывает, мягко лаская. Ваня в какой-то степени музыкант, играющий на хрустальных струнах Сашиного сознания, одновременно дающий и отнимающий так много, что хочется выть.                     Проникновение лёгкое, безболезненно(сказывается время, проведённое за бережной подготовкой себя), однако юношу всё равно выгибает от неожиданности. Он всхлипывает, ощущая, что этого так мало, так блядски недостаточно, что хочется вновь умолять.       — Вань, пожалуйста, — слова не складываются в предложения, звучат коротко, надрывно, от них у Пущина туманится разум. — Больше..       — Что, Сашенька? — если бы можно было дать премию «спокойствие года», она целиком и полностью принадлежала бы Ване Пущину. — Я не понимаю, чего ты хочешь.       Сука ты ёбаная, Ванечка, и никак по другому.       — Ты нужен мне, — сипло хрипит в подушку, однако тут же находится, понимая, что необходимо повернуть голову, чтобы быть услышанным, — Ты нужен мне внутри, Ваня.       У Пущина натурально сносит крышу. Он не медлит ни секунды, тут же погружая внутрь второй палец, надавливает ими, сгибает, раздвигает, подобно ножницам, выбивая из Сашиной груди надрывные стоны. Юноша рыдает. Постыдно рыдает в матрас от невозможных, заполняющих до краёв, не дающих мыслить, эмоций. Растяжка становится более очевидной, но всё ещё, сука, недостаточной для того, чтобы усмирить пылающий в душе огонь.       Саша на каждый толчок отзывается, сам насаживаясь, поскуливая каждый раз, когда Ваня задевает простату. Его пальцы ощущаются так правильно, словно специально, под заказ были созданы для одного только Пушкина.       Решив, что этого в сложившихся обстоятельства достаточно, ведь, господи блять, Ваня не может не заметить, как Саша для него готовился, молодой человек отстраняется. По комнате разносится полный недовольства стон. Юноше стыдно от самого себя, но как же пусто и несправедливо ощущается отсутствие Пущина внутри.       Саша убеждён, что растворится, подобно миражу в пустыне, когда вдруг чувствует чужой влажный член меж ягодиц. Он достаточно готов для того, чтобы принять Ваню полностью, однако всё равно высоко скулит, ощущая чужой орган внутри себя. Пущин наполняет его до отказа, и Саша клянётся, он чувствует каждый миллиметр, каждую венку, так блаженно правильно растягивающую сейчас изнутри.       Ваня заполняет его всего, занимает каждый уголок души и тела, вынуждая вновь уткнуться лицом в простыни, в смущении скрывая реакцию тела, которое отзывается на каждое лёгкое, почти невесомое прикосновение. Пущин двигается внутри медленно, почти лениво, давая время привыкнуть к себе, хотя, казалось бы, они трахаются настолько часто, что Сашу с ходу следует брать всего, полностью, целиком.       Но Ваня медлит, желая насытиться юношескими мучениями. Саша мокрый, красный, затраханный донельзя, и в этой своей животной похоти настолько прекрасный, что Пущин жалеет о невозможности видеть его таким всегда.       — Чёрт, я.. – слова обрываются непроизвольным, сдавленным стоном, когда Ваня резко толкается до упора, задевая крупной головкой простату, — Быстрее, пожалуйста..       Внутри Саши невозможно узко и горячо, это сводит с ума, вынуждая Пущина забыть о своих желаниях и ускорить темп, мерно втрахивая чужое тело в кровать. Юноша мечется по постели, одновременно желая уйти от своих искомых, греховных ощущений и никогда с ними не расставаться, смакуя каждый толчок, каждую секунду движения Вани внутри себя. Саша захлёбывается в собственных протяжных стонах, чувствуя, что завтра ему будет тяжело говорить. Горло нещадно саднит, напоминая о том, чей член несколько десятков минут назад так же приятно-быстро вбивался в рот.                       — Какой же ты невозможный, Сашенька, — горячее дыхание опаляет ухо. Юноша чувствует чужую крепкую хватку на шее, которая фиксирует, удерживает, не давая ни единого шанса сбежать от этой мучительной пытки. — Такой послушный, податливый. Если бы ты знал, как я обожаю наблюдать за тем, как ты ломаешься подо мной, как ты теряешь остатки разума, как ты желаешь получить большего, потому что знаешь – никто тебе, кроме меня, подобного не даст.       Саше нравится Ваня. Нравится, когда тот распалён, когда ненасытен. Нравится, когда он не сдерживает себя, когда шепчет грязные комплименты на ухо. Саша получает откровенное удовлетворение от того, как Пущин его наполняет, всего, до отказа. Ему нравится Ванин запах, привкус солёной кожи на губах, его крепкие руки, оставляющие на коже яркие метки после каждой разделённой на двоих ночи. Ему нравится, когда Пущин близко. Близко настолько, что их тела могут слиться воедино. Саше очень нравится Ваня.       Пушкин готов разложиться на атомы, когда Пущин ускоряется, накрывая его, Сашин член, длинными изящными пальцами и начиная двигаться в такт общему ритму.       — Бля-ять, — выходит сипло, надрывно, и юноша кончает с Ваниным членом внутри, неестественно выгибаясь и ощущая, как по телу искрами расходится долгожданное удовлетворение. Оргазм болезненный, но такой до невозможности приятный, что колени предательски разъезжаются окончательно, и Саша обмякает в Пущинских руках. Ваня кончает следом, в несколько коротких, но правильно-глубоких движений. Он замедляется, чувствуя, как сперма растекается внутри чужого тела, наполняя собой юношу.       Пущин несколько секунд прижимает Сашу к себе, желая убедиться, что собственное семя полноценно окажется в растраханной дырке. Он отстраняется через некоторое время, наблюдая за тем, как смесь из смазки, спермы и слюней стекает по Сашиным бёдрам, даря при этом обоим ощущение бесконечного наслаждения. Ваня доволен настолько же, насколько доволен Саша, наконец-таки заполучивший желаемый, страстный, животный секс.       Пущин наспех развязывает чужие руки, осознавая, насколько же сильно Сашины мышцы затекли за всё это время. Пушкин блаженно распластывается звездой на кровати, чувствуя, как абсолютное насыщение наполняет его тело.       У них обоих нет сил. Именно поэтому Ваня откидывает такой ненужный сейчас кожаный ремень куда-то в угол комнаты и тут же забирается под чужую руку, утыкаясь носом во влажный изгиб шеи. Он удовлетворённо вдыхает запах родного тела, которое сейчас так беспечно, расслабленно ловит блаженство после всего произошедшего.       — Какой же ты у меня ахуенный, Сашенька.