Клинический интерес

Полночь. Тихо. Комната почти пуста. Капает вода из специально не до конца закрытого Дазаем крана. Из-за  зашторенных панорамных окон виднеются жёлто-белые отблески машинных фар, громко проезжающих мимо многоэтажного здания вдоль главной площади. Если бы не сильная звукоизоляция в квартире, было бы отчетливо слышно каждый звук с улицы. Место для покупки квартиры – правда неудачное, с главной площади едеждневно доносятся голоса сотни людей, музыка из динамиков колонок, рявкание собак, пищание сирен полицейских машин и сигнализаций. Здесь находится личная, домашняя квартира Мори Огая. Подальше от работы, но так близко к обычной городской суете. Слишком сильное отличие от их стандартных будней. Но это помогает отвлечься. Хоть и шумно постоянно. Благо, хозяин квартиры заранее позаботился о возможности этой проблемы. Было потрачено достаточно много средств чтобы никто не слышал, что происходит внутри и снаружи квартиры. Иногда это бывает полезно. Комната была в тёмно-серых, серых, белых и красных оттенках. Вся квартира была сделана в цветах которые любил только её хозяин, Дазаю не нравился серый, он напоминал ему его жизнь. Помнится, Мори несколько месяцев занимался планировкой и созданием идеального дизайна своей желаемой территории. Это место принадлежит только ему. Сюда не достают настырные партнеры и секретари, не трогают подчиненные. Исполнители не догадываются о местонахождении этого места. Здесь может быть только Мори и его семья. Дазай это исключение. Большое исключение.

***

Юноша лежал на двухспальной кровати и глядел в белоснежный потолок. Ноги свисали с края. Несколько часов назад он пришёл с работы и не переодевшись, прямо так упал на кровать, провалявшись так до ночи. Портовая мафия выжимала все соки и лишала сил. А Босс требовал всё больше и больше. Как же это всё раздражало... — Опять не спишь, Осаму? — голос Мори, бархатный и ровный, как лезвие скальпеля, раздался голос из приоткрытой двери, где теперь виднелась фигура Мори. Дазай не двинулся. Он лежал и курил чужую сигарету, потолок казался таким красивым. — Вы ведь и так всё видите. Зачем спрашивать? — его голос был безразличен, но пальцы слегка дрожали. Мори подошёл ближе. Его шаги были мягкими, как у хищника. Он остановился вплотную к одному из краев кровати, сел рядом и положил свою руку ему на лоб. Легко, будто по-отцовски — но оба знали, что в этом не было ничего родительского. — Ты стал ещё красивее. Взросление тебе идёт, — прошептал он, слишком близко. Дазай аж поднялся. Сел. Теперь не может не съязвить, — прекрасно. Запишите в медицинской карте: "объект вызвал эстетический интерес у врача", — хмыкнул Дазай, не оборачиваясь на мужчину чуть позади себя. Мори рассмеялся. Тихо, коротко. Он придвинулся ближе. Ладонь скользнула вниз — на грудную клетку. Дазай резко сжал челюсть. — Если вы ищете пульс, то он есть. Пока что. — Я не ищу пульс, Дазай-кун. Я ищу реакцию. — Пальцы замерли на ребрах. — Ты всё ещё дрожишь, когда я к тебе прикасаюсь. Столько лет, и всё ещё дрожишь. — Может, просто мерзну. Или просто вас не переношу, — голос был колким, но чуть севшим. Мори не ответил сразу. Он склонился, легко, словно привычно, и поцеловал его в висок — жест почти отеческий, если бы не было так много яда в его намерении. — Ты вырос, но не ушёл. Не пытался. Ты ведь знаешь, почему? Дазай медленно повернулся. Его глаза были пустыми, почти стеклянными. И всё же — в них вспыхнула насмешка. — Потому что мне больше некуда. И вы это прекрасно знаете. Сами же посадили меня в клетку. Мори прищурился, наблюдая за юношей, словно за живым экспонатом в лабораторной колбе. Его пальцы медленно соскользнули вверх — до ключицы, затем вдоль шеи, рисуя воображаемую линию вен. Он наслаждался не прикосновением — а контролем, властью, тем, как Дазай, даже не вздрагивая, всё равно чуть замирал, как будто внутренне готовился к укусу. — Ты всегда так молчишь, когда я тебя трогаю, — почти ласково сказал он. — Как будто хочешь чтобы я тебя изучал. Дазай усмехнулся. — А вы всё ещё считаете себя доктором, хотя уже больше десяти лет лечите только смертью. — Смерть — универсальное лекарство, — прошептал Мори. — К тому же вся моя жизнь была проведена в белом халате. Я просто не могу не вспоминать о своей профессии. И прежде чем юноша успел сказать ещё одну колкость, он схватил его за подбородок. Пальцы были холодны, и крепки. Как скоба. Он не давил — просто не позволял отвернуться. — Смотри на меня, — велел Мори. Глаза Дазая медленно поднялись, и в них не было страха — только усталость, знание, и что-то слишком похожее на пустое равнодушие. Мори склонился и поцеловал его. Не мягко. Не по-отцовски. Это был поцелуй обладателя, коллекционера, анатома, срывающего шелуху. Поцелуй — холодный и безэмоциональный, как хирургический шов, — но всё же… глубокий. Долгий. Неспешный, с ощущением, что время и пространство не имеют значения. Когда он отстранился, дыхание Дазая едва слышно сбилось. Он облизал губы, словно стирая прикосновение, но не вытерся, не вскочил, не ударил. — Вы не меняетесь, Мори-сан, — сказал он тихо, с полу смехом, будто издеваясь. — Всё та же клиническая страсть к вещам, которые не должны чувствовать. Я — всего лишь удобная кукла? Мори провёл пальцем по губам Дазая, оставив на коже невидимую отметину. — Нет. Ты — моя самая удачная работа. Я не выбрасываю то, что так тщательно создавал столько лет. Он снова оказался слишком близко. Его тело почти не касалось Дазая, но создавалось ощущение клетки. Воздуха не хватало, а отдалиться было невозможно. — А ты... — прошептал он, скользя взглядом вниз, по юному телу, — до сих пор не решил, что тебе противно сильнее: моё прикосновение или то, как ты на него отвечаешь.