Клинический интерес

«Он не может быть моим отцом» Эта мысль — не звук, не слово, а глухой гул, пульсирующий под кожей, в ушах, в дыхании. Мир вокруг размазан, как акварель под дождём. Стены слишком белые, лампы слишком яркие, а воздух кажется суше, чем пыль. Дазай стоит у стола. Перед ним — папка. Плотная. Серая. Открытая. «Генетическая экспертиза» Совпадение: 99,8%. Только один вывод. Он не дышит. Только смотрит. Пальцы медленно сжимаются в кулак. Слышно, как суставы трещат — слишком громко, слишком живо. Он хочет что-то сказать, но язык отказывается шевелиться. Мори стоит рядом. Как будто всегда был здесь. Не дотрагивается. Просто смотрит на него — в упор, спокойно, с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Это было предсказуемо, — произносит он, тихо, как будто жалеет. — У нас с тобой всегда было… слишком много общего. У Дазая всё тело внутри сворачивается. Ком в горле не проходит. Дыхание сбито — короткое, поверхностное, будто он тонет. Мир начинает пульсировать. Лоб становится мокрым. Тело дрожит, но едва заметно. Паника не кричит — она точит изнутри, как ржавчина. — Это невозможно, — шепчет он, глядя на цифры. — Просто… невозможно. Мори делает шаг ближе. — Иногда правда не требует твоего согласия, Дазай-кун. Он тянется — легко, будто без намерения, — и кладёт руку ему на плечо. Тепло от ладони чувствуется как ожог. — Я рядом. Я всегда был рядом. Дазай медленно отстраняется. Не резко — просто сдвигается вбок, как от капли воды, попавшей за воротник. Взгляд у него — отрешённый, словно он ещё не до конца здесь. — Не говорите так, — глухо произносит он. — Это не должно звучать… так. Мори молчит. Потом делает ещё шаг. Подходит вплотную. Его рука вновь ложится на спину Дазая — скользит, мягко, будто утешает. Но утешение не должно обжигать. — Знаешь, это многое объясняет, — продолжает он. — Твоя ярость. Одиночество. Отстранённость. Всё это — моё. Унаследованное. Ты — продолжение меня, даже если тебе это не нравится. Дазай не отвечает. Он пытается дышать — коротко, по счёту, как учили. Вдох. Раз. Два. Выдох. Раз. Два. Он чувствует, как всё тело мерзнет, как пальцы теряют чувствительность, как пульс отдаётся в висках. — Я… — он глотает. — Я не знаю, что хуже. Быть игрушкой или быть сыном. Мори, будто не слышит. Он осторожно обнимает его — не крепко, не властно, но слишком близко. Рука ложится на затылок. Движение не совсем отцовское. Больше — знакомое по тем моментам, о которых не принято говорить вслух. Дазай едва заметно вздрагивает. — Не надо, — глухо говорит он. — Не сейчас. — Я просто хочу, чтобы ты почувствовал: ты не один. У нас общая кровь. Наш груз. Дазай с усилием отстраняется. Медленно, но настойчиво. В его взгляде нет слёз — только стекло. Пустота. Отрешённость. — Я не хочу, чтобы во мне было хоть что-то ваше, — выдыхает он. — Не умственно. Не физически. Ни в капле крови. Мори снова улыбается — почти печально. — А ты думал, почему ты жив до сих пор? Почему я не избавился от тебя, когда мог? — Иногда, — говорит Дазай, — я думал, что это садизм. Иногда — что любовь. Теперь понимаю: возможно, вы просто не убиваете то, что считаете своим отражением. Он отворачивается. Мори не настаивает.

***

Резкий вдох. Холодный пот. Сердце — будто кувалда под рёбрами. Дазай приподнимается на локтях — диван под ним проваливается, как будто не ткань, а зыбь. Он в кабинете. Ночь. Слабый свет от лампы. Окно отражает комнату, как зеркало. А в кресле — он. Мори сидит спокойно, как будто никуда не уходил. В руках — белая кружка с чаем. Лёгкий пар. Он смотрит на Дазая и молчит. — Ты говорил во сне, — наконец произносит он. — Много. Чётко. Дазай опускает глаза. Губы пересохли. — Я не помню, — глухо говорит он. — Это был сон. — Очень личный сон, — с усмешкой добавляет Мори. — Хотя в нём было много правды. Молчание. Мори делает глоток, прищуривается. — Интересно. Если даже во сне ты боишься, что мы с тобой связаны, значит, часть тебя это уже знает. Интуитивно. Дазай медленно садится. Пальцы у него дрожат. — Вы слушали всё это? — Конечно, — спокойно отвечает Мори. — Я слушаю тебя всегда. Пауза. Тяжёлая, глухая, как гроза, не решающаяся ударить. — И что вы почувствовали? — тихо спрашивает Дазай. — Слыша это. Мори встаёт. Подходит ближе. — Ничего, — мягко говорит он. — У меня нет отцовского инстинкта. Но есть интерес. И привязанность. Он смотрит на него сверху вниз. Глаза мягкие. Но под этой мягкостью — пустота. — Я не твой отец, Дазай. Он уходит, не оборачиваясь. Дазай остаётся сидеть, с мокрой рубашкой, с разорванной тишиной внутри. И чем тише становится, тем отчётливей слышно, как в груди — снова и снова — рвётся воздух.