Клинический интерес

Тьма в комнате стояла густая, почти вязкая. Занавески так и не были раздвинуты — только слабый лунный свет просачивался через щели, рисуя бледные, неуверенные тени на полу. Воздух был спертым, без запаха, без движения. Всё застыло. На кровати — Дазай. Он лежал на спине, полураспластанный, словно выброшенный на берег. Лицо было бледнее подушки. Его губы сухие, треснувшие. Из-под плотно перевязанных бинтами рук время от времени проступала свежая красноватая влага — маленькие пятна крови, медленно впитывающиеся в ткань. Он не спал. Он просто… не был. Внутри всё было пусто, тяжело и странно спокойно. Мир будто отдалился. Здесь — только пульс в висках и глухая, грызущая боль в руках. И ощущение, что он не один. Он знал это задолго до того, как открыл глаза. Тень стояла у изголовья. Тяжёлая. Угрожающая. Знакомая до мельчайших жестов. Когда он всё же приоткрыл веки, первой формой, которую уловил его взгляд, было лицо Мори. Точнее — искажённое злостью лицо Мори. Челюсть сжата, глаза — как ледяные щели. Лоб напряжён. Он не двигался. Просто смотрел. Слишком долго. Дазай моргнул. Повернул голову — едва. Его голос, когда он заговорил, был слабым и ироничным одновременно: — Вы всё же пришли. Это… мило. Ответа не последовало. Вместо него — удар. Глухой, тяжелый, в скулу. Кулак вошёл в лицо, как молот в стекло. Всё взорвалось: зрение, слух, равновесие. Его швырнуло вбок. Звук удара отдался гулом в ушах. Мир накренился. Перед глазами — чёрные круги и вспышки. Он почти потерял сознание. Почти — потому что боль была слишком настоящей, слишком громкой, чтобы позволить уйти. Одинокая слеза скатилась по щеке. Не от обиды — от чисто физиологической перегрузки. Это тело больше не выдерживало. Он не смотрел на Мори. Не мог. Сердце стучало в горле. И всё же снова — рука. Теперь — на бинтах. — Думаешь, ты креативный? — прошипел Мори. — Думаешь, ты сделал что-то страшное? Не смеши меня. Пальцы сжались. Прямо на ранах. Боль вспыхнула мгновенно. Словно вены вновь разрезали — только теперь грубее, глубже, грязнее. Дазай резко втянул воздух сквозь зубы, зашипел, сжал челюсть. Он не закричал — но был на грани. В глазах потемнело. Тело выгнулось, инстинктивно пытаясь уйти от давления, но Мори держал крепко. — Хочешь боли? — его голос был ниже, жестче. — Я дам тебе её. Не так, как ты хочешь. Без воды, без тишины. Только оголённые нервы и чёртовы бинты. Дазай хрипел, дрожал. Он не мог говорить. Он просто был в этой боли. Мори наконец отпустил. Оттолкнул руку, как ненужную вещь. — Ты опять разочаровал меня. — Он выпрямился, с презрением глядя сверху вниз. — Как всегда. Всё, что ты делаешь — это детские истерики, нарисованные кровью. Думаешь, этим заслужишь прощение? Или понимание? Дазай с трудом выдохнул: — Я просто… хотел, чтобы всё закончилось. — Заканчиваются только приказы, Дазай. Ты не имеешь права умирать без моего разрешения. Он наклонился ближе, так, чтобы его дыхание касалось уха юноши. — Ты принадлежишь мне. Пока ты дышишь — ты мой. И твоя смерть — не твоя. Мори отстранился и прошёл к двери. На секунду остановился. — Выздоравливай быстро. В следующий раз, если захочешь умереть — предупреди меня. Я сделаю это эффективнее. Дверь закрылась. За ней снова стало тихо. И в этой тишине, впервые за долгое время, Дазай заплакал по-настоящему. Слёзы шли не за прощение — за право быть слабым хоть на миг.