Клинический интерес

— Поверить не могу, что вы действительно притащили меня сюда, — устало сказал Дазай, приглаживая волосы. — Люстры, лебеди из салфеток, музыка, от которой кровь стынет… Это же пытка, Мори-сан. — Это называется свадьба, — спокойно ответил Мори, отбирая с подноса два бокала шампанского. — Люди празднуют. Радуются. Некоторые даже любят такие вещи. — Ну, я не «некоторые». — Дазай взял бокал, но пить не стал. — Всё это — ненужный обряд. Показной. Идея брака мне вообще кажется нелепой. — Ты ещё скажи, что любовь — это химическая ошибка организма, — буркнул Мори, глядя, как мимо проходят нарядные гости. — А разве нет? — без тени иронии отозвался Дазай. — Люди выдумывают чувство, чтобы оправдать свою нужду быть не одинокими. Любовь — это же просто страх. Страх быть одному, страх умереть никому не нужным. Зачем это всё? Любовь, брак, семья… Люди будто цепляются за то, что неизбежно разрушится. Мори скривился. — Какая мерзкая, но методичная трактовка. Тебя, часом, не из медицинского журнала вырезали? — Я просто наблюдал, — пожал плечами Дазай. — Женщины, например… зачем им мужчины? Я видел женщин, способных выжить, управлять, вести бизнес, родить и растить ребёнка — в одиночку. Они сильнее. Но всё равно выбирают партнёров, которые потом их предают или бросают. Зачем? — Потому что люди — не машины. — Мори сказал это твёрдо, с оттенком раздражения. — Потому что даже сильный человек может хотеть быть любимым. Не нуждаться — а хотеть. Это разница, которую ты пока не понимаешь. Дазай посмотрел в бокал. Мори чуть склонил голову, взгляд скользнул по залу. Его голос был глубок и спокоен: — Семья — это не сделка. И не подвиг. Это структура, в которой человек может быть уязвим, и его всё равно не бросят. Это те, кто остаётся, когда остальные уходят. Кто слушает, даже если ты молчишь. Кто знает, что ты невыносим, но выбирает остаться. — Дом, в котором ссоры, напряжение, ожидания. Пустая трата времени. Мори перевёл на него взгляд. Взгляд внимательный, выверенный, без раздражения — скорее с тихим несогласием. — Возможно. Но ты забываешь: никто не даёт тебе гарантий, что ты завтра проснёшься и всё будет как сегодня. Люди умирают, исчезают, предают. И единственное, что может удержать тебя на поверхности, — это кто-то, кто скажет: я всё ещё здесь. Не из долга. Из выбора. Дазай опустил глаза на бокал. Сделал глоток. Настроение казалось плотным, как тень от облака. — Тогда скажите, — произнёс он через паузу. — С такими взглядами… почему вы всё ещё одиноки? Вопрос повис в воздухе. Мори не ответил сразу. Его лицо стало спокойным, почти лишённым выражения, но в этом спокойствии появилась тусклая пустота. Он поднёс бокал к губам и выпил всё до дна, как лекарство. — Потому что моё время ушло, — сказал он тихо. — Я променял возможность быть с кем-то на другое. На власть. Контроль. Всё это не оставило места для дома. Дазай ощутил, как этот ответ сдавил что-то внутри. Он не ожидал увидеть Мори таким — не уязвимым, но… разомкнутым. Без защиты. И вдруг осознал, что спросил слишком много. Захотел извиниться. Но не сказал ни слова. Только молча повернулся к бокалу и сделал маленький глоток. Мори, как будто прочёл его мысли, вдруг усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Его пальцы играли с пустым бокалом. Мори повернулся к нему, глядя в упор. — Послушай, раз уж у нас такой философский вечер… Раз я тебя вытащил, и ты всё ещё под моей опекой, — он сделал паузу, — выходит, ты, скажем, на пару процентов — мой сын. Дазай медленно повернул голову, удивлённо и устало. — Процентов на два? — На три. В зависимости от того, как щедро я себя сегодня ощущаю. — Мори усмехнулся. — И вот, представь. У меня никогда не было детей. И, вполне возможно, не будет. Но внуки — вот это идея. Даже если косвенно. Удобно: меньше хлопот, но всё ещё можно что-то получить. — Вы сейчас… серьёзно? — Абсолютно, — Мори пригубил шампанское. — Гены, конечно, тут не мои, но кто сказал, что «отцовство» — это исключительно вопрос крови? — Мори-сан, — тихо сказал Дазай, — если бы вы действительно хотели внуков, вы выбрали самого… неподходящего кандидата. — Почему же? — Потому что я не хочу семью. Не хочу детей. Не хочу быть чьим-то навсегда. Я — не часть системы, которую вы так тонко высмеиваете, пока играете в приличного гостя. Мори хмыкнул. — А знаешь, это именно ты сейчас звучишь как часть системы. Как типичный молодёжный бунт: «Я не такой, как все». На самом деле — именно такой. — Возможно. — Дазай отвёл взгляд. — Но хотя бы я это знаю. Несколько секунд они молчали. Музыка продолжала играть, гости хлопали, кто-то выкрикивал «горько», кто-то смеялся. Всё вокруг дышало чужой, тёплой, ненужной близостью. Голос ведущего разнёсся по залу: — Дамы и господа! Медленный танец для всех, кто хочет разделить вечер с тем, кто рядом. Найдите свою пару — и выйдите на танцпол! — О, как удобно, — произнёс Мори, ставя бокал. — У меня есть «почти сын» под рукой. — Я не… — начал Дазай, но не успел. Мори уже взял его за запястье и повёл вперёд. Спокойно, уверенно. Они оказались среди пар. Под ногами — деревянный настил, рядом — гирлянды, звёзды, мягкая музыка. Дазай был напряжён, как струна. Но Мори держал его легко, уверенно, никуда не торопясь. Вёл, будто всю жизнь этим занимался. — Расслабься, — сказал он тихо. — Это просто шаг влево и шаг вправо. Не больше. — Вы не можете быть серьёзны, — пробормотал Дазай, избегая взгляда. — Я всегда серьёзен. Они медленно кружились. Мори отчасти собственнически придерживал его за талию. Хотя иногда рука скользила к ягодице. Дазай в ответ крепче сжимал его плечо. Ткань пиджака слегка мялась. Тело Огая было теплым, в отличие от рук Дазая. Он буквально грелся об него. В их движении было что-то нарочито сдержанное, но оттого только притягательное. Несколько пар обернулись. Потом начались хлопки. Кто-то даже вскрикнул: — Прекрасно! Браво! Молодожёны, сияющие от вина и счастья, подошли ближе. — Вы потрясающие! — сказала невеста, прижав руку к сердцу. Дазай уже открыл рот, чтобы отпустить едкое замечание. Но в ту же секунду Мори метнул на него взгляд — холодный, колючий, стальной. Один только взгляд, и Дазай захлопнул рот. Хмыкнул, отвернувшись. — Благодарю, — спокойно произнёс Мори за них обоих. — Честь — быть здесь с вами.

***

Балкон был прохладнее, чем зал — вечернее небо приносило с собой лёгкий ветер, пахнущий весной, распустившимися деревьями и чем-то неуловимо новым. Ниже, в саду, всё ещё играла музыка, а гости смеялись и чокались бокалами. Но здесь, наверху, царила тишина. Мори и Дазай стояли рядом, каждый с бокалом шампанского в руке. Это был, как минимум, пятый за вечер. Дазай не считал — но ощущал. Лёгкость в голове, теплоту в пальцах, чуть более размытые очертания происходящего. Мори тоже был слегка подшофе. Они молчали. Долго. Словно танец выбил из них последнюю потребность в разговорах. Или наоборот — готовил к тем, что не произносятся с ходу. Мори смотрел вперёд, в темноту сада, где фонари отбрасывали мягкие пятна света. Его профиль был спокоен, как у человека, пережившего многое — и потому ставшего медленным в словах. — Есть вещи, — наконец заговорил он, не оборачиваясь, — которые нужно успеть. Семья — одна из них. Он сделал глоток, посмотрел в бокал. — Люди всю жизнь бегут: за знаниями, властью, деньгами, свободой. А потом приходит старость. И ты понимаешь, что самое важное — это шаги в соседней комнате. Детские голоса, вечерние разговоры на кухне, кто-то, кто знает, как ты дышишь, когда тебе плохо. Без этого ты можешь быть сильным. Но ты останешься один. И уйдёшь в тишине. Дазай слушал внимательно. Его взгляд был направлен в ту же сторону — в сад, в тень деревьев. Он не улыбался и не хмурился. Просто пил, молча, и внутри будто бы шел процесс, невидимый даже ему самому. Он медленно повернул голову. — А кто я для вас? Тон был нейтральным. Без вызова, без ожидания. Словно вопрос был задан случайно — и всё же в нём что-то затаённое, почти болезненное. Мори слегка повернул голову. Его губы тронула слабая тень улыбки, но глаза оставались серьёзными. — Не думаю, что у этого есть простое слово. Пауза. Фразы не хватило — или не захотелось дать её до конца. — Опекун? — уточнил Дазай. — Формально — да, — кивнул Мори. — Родственник? — По бумагам, немного. — Друг? Мори промолчал. Многозадачно посмотрел на Осаму. За его взглядом было что-то большее. Он повернулся обратно к горизонту. Дазай понял, что ответа не будет. Или он слишком сложный, чтобы быть произнесённым вслух. Они оба замолчали. Где-то позади продолжалась свадьба: тосты, смех, музыка. А перед ними — небо, чёрное, как замершая вода. И вдруг оно вспыхнуло. Фейерверк выстрелил в воздух без предупреждения. Всплеск света, взрыв цвета. Ещё один. Потом целая серия — алые, золотые, серебристые, будто небо пыталось соревноваться с тем, что происходит на земле. Дазай чуть вздрогнул, его глаза отражали всполохи. Он повернулся, чтобы посмотреть, как взлетает очередной снаряд. А когда снова глянул на Мори, тот стоял ближе, чем прежде. Мори смотрел на него спокойно. Ни в глазах, ни в лице не было напряжения — только то странное безмолвие, которое возникает перед чем-то важным. Что-то в нём будто сказало: сейчас — момент. И, не спросив, не предупредив, он склонился ближе. Поцелуй был лёгким. Не страстным, не агрессивным. В нём не было напора — только тишина, фейерверки и тёплый вечер. Он длился всего несколько секунд. Пятнадцать, может меньше. Дазай не отстранился. Но и не ответил. Губы подрагивали, кончики пальцев опять похолодели. Он просто стоял, позволял — и смотрел в огни, будто спрашивал у неба, что всё это значит. Когда Мори отступил на полшага, он ничего не сказал. И Дазай тоже. Это был не тот случай, когда слова нужны. Молчание между ними было густым, но не тяжёлым. Оно словно легло поверх фраз, не требуя продолжения. С неба сыпались последние искры. — Всё-таки, — негромко сказал Мори, будто ни о чём, — красиво, когда что-то взлетает. Даже если потом падает. Дазай посмотрел на него. — Особенно если знает, что упадёт, — добавил он, и в глазах его мелькнуло что-то невысказанное. Внизу кто-то снова захлопал — закончился очередной тост. Их окликнули, но они не спешили возвращаться. Тишина. Бокалы. И небо, в которое они оба смотрели — будто надеялись прочитать в нём хоть какие-то ответы.