Клинический интерес

Тепло ползло по полу, отражаясь от лакированного паркета. Воздух в доме был неподвижен, пропитан утончённой смесью табака, кофейной гущи и странной, приторной ноты — может быть, древесного лака или сладковатой эссенции. Дом дышал молчанием, и лишь скрип пера нарушал его неподвижность. Мори сидел за письменным столом из красного дерева, прямой и собранный, как всегда. В его правой руке — перьевая ручка, которой он скрупулёзно выводил очередной отчёт. Каждое движение — точное, выверенное, почти ритуальное. На нём был строгий костюм, перчатки — белоснежные, без единой складки. Свет из настольной лампы мягко подсвечивал углы его лица, делая черты ещё резче, холоднее. С каждой строкой он погружался всё глубже в работу, будто бы весь остальной мир переставал существовать. На ковре, у подножия стола, развалился Дазай. Восемнадцатилетний юноша, скучающий с артистизмом. Он то перекатывался с боку на бок, то поднимал руку, как будто собирался поймать невидимую пылинку, то просто уставлялся в потолок, будто ждал, что узор гипсовой лепнины одарит его откровением. Но откровения не приходили. — Мне скучно, — сказал он наконец, растягивая слова, как ленивый кот, глядя на босса снизу вверх. В голосе была и лень, и каприз, и скрытая просьба, как у ребёнка, который точно знает: внимания он добьётся. Мори не отреагировал сразу. Лишь закончил строчку, поднял глаза и ответил: — Я занят. Развлекайся сам, Осаму. В голосе не было раздражения — лишь безразличие, холодная вежливость, как лёд на стекле. Дазай недовольно поджал губы, приподнялся и подошёл к столу. В движениях юноши читалась небрежность, граничащая с вызовом. Он долго стоял молча, разглядывая мебель, словно впервые здесь оказался. Потом склонился к ящикам. Щелчок. Первый — белая бумага, плотная, глянцевая, идеально ровно уложенная. Интереса не вызвало. — Вы, как я погляжу, храните музей типографии у себя под рукой, — пробормотал Дазай, закрывая ящик. Мори не отреагировал. Второй ящик. Карандаши, ручки — чёрные, синие, зелёные, красные, фиолетовые. Мелки. Дазай достал один и покрутил в пальцах. — У вас здесь целая художественная студия. Мори-сэнсей, вы скрытый романтик? — спросил он, усмехаясь. — Не лезь туда, куда не звали, — прозвучало спокойно, но с металлической нотой. — Как же, — вздохнул Осаму, — я ведь должен сам себя развлечь. Он открыл ещё один. Блокноты, стикеры, нитки, степлер, ножницы. Даже пузырёк валерьянки. — И аптечка. Прекрасно. — Он хмыкнул. — Вы, похоже, готовитесь к осаде. Последний, самый маленький ящичек был замаскирован под декоративную панель. Его щелчок показался тише, но звук был звонким — как будто раскрыли чужой секрет. И он действительно оказался чужим. Косметика. Ровными рядами. Помады, подводки, туши, румяна, кремы, флаконы с незнакомыми надписями. Оттенки — от приглушённо-естественных до вызывающе кровавых. — А это… — протянул Дазай, вытащив одну из помад и вертя в пальцах, — на кого рассчитано, если не секрет? Мори поднял голову. Его взгляд был острым, как скальпель. — Осаму, я тебя просил… — Я просто интересуюсь, — перебил тот, приподняв бровь. — На кого вы это наносите, Мори-сэнсей? Или это ваша тайна безупречной кожи? У вас и правда такая… фарфоровая гладкость. Молчание. Мори медленно закрыл тетрадь, поднялся. Подошёл к нему — шаги почти неслышны, как всегда. Белые перчатки легли на плечи Дазая. — Ты удивлён, — сказал он тихо, вкрадчиво. — Но тебя же всегда тянет к красивому, не так ли? — Это… вы серьёзно? Вы сами этим пользуетесь? — Иногда. Подчёркиваю глаза. Укрываю синяки. Консилер, немного туши. Редко — помада. Хочешь тоже попробовать? — Это отвратительно. Я… я же не девка, — выдохнул Дазай, делая шаг назад. Мори улыбнулся. Легко. Ядовито. — А кто сказал, что ты должен быть девкой? Он подхватил его за локоть, мягко, но неотвратимо усадил в кресло. То самое, где только что сидел сам. — Сидеть. Не двигайся. — Что вы… — начал Дазай, но Мори уже выбрал тушь. — Не рыпайся. Всё смажется. Он работал быстро, почти ловко. Чёрные ресницы подчёркнули и без того выразительные глаза. Затем тонкая подводка — излом стрелки вырисовывался с математической точностью. Коснулся щёк кистью — лёгкий румянец. И, наконец — помада. Ярко-красная. Кровавая. — Улыбнись, — тихо сказал он, склонившись ближе. — Вы… — Дазай мотнул головой. — Нет. Я не буду. Это глупо. — Улыбнись, Осаму, — повторил Мори чуть жёстче и сжал его подбородок. Дазай сжал губы в тонкую линию, в глазах полыхнуло возмущение. Мори вздохнул, поставил косметику на стол, протянул руку к полке. Старый плёночный фотоаппарат. Щелчок. Вспышка. Он ждал, пока фотография проявится. Дазай тем временем молчал, не поднимая взгляда. Потом Мори посмотрел на снимок и улыбнулся. Он достал толстый альбом, аккуратно вклеил фото, подписал каллиграфическим почерком: «18 лет. Скука. Очень красив.» Дазай всё ещё сидел в кресле. Помада ярко блистала на его губах. Он не говорил ни слова. — Вы… — тихо выдохнул он. — Никому этого не покажете, верно? Мори повернулся к нему, задержал взгляд и кивнул. — Разумеется. Это — только для меня. И в этих словах звучало нечто большее, чем обещание. Что-то собственническое, неотвратимое. Словно снимок в альбоме был уже не просто изображением, а меткой. Доказательством того, что Дазай принадлежит этому дому. Этому креслу. Этим рукам в белых перчатках. И, может быть, самому Мори. Осаму поднялся с кресла. Он чувствовал, как краска на лице тянет кожу, как непривычно лежат стрелки на веках. Он шагнул в сторону спальни, туда, где висело зеркало. Хотел посмотреть на себя — скорее из досады, чем из любопытства. Но стоило ему войти, как он услышал за спиной шаги. Тихие, неторопливые. Как у хищника, выслеживающего добычу. Мори. Тот вошёл в спальню, не отводя взгляда. Глаза его вспыхнули. Он подошёл вплотную, слишком близко. Так близко, что Дазай ощутил дыхание на щеке. — Не смотри так, — прошептал юноша. — Мне это не по себе… — Но ты же красивый, — прошептал Мори. — Даже слишком. Он взял Дазая за подбородок, развернул к себе и поцеловал. Сладко. Страстно. Слишком глубоко. Дазай вздрогнул, стал задыхаться, но Мори не дал ему отстраниться — вцепился в волосы, удержал, прикусил нижнюю губу, оставив след. И вот уже губы Мори покрыты красной помадой, а у Дазая она размазана, отчего он казался ещё моложе, ещё более вызывающе-прекрасным. Почти неприлично. Почти... несовершеннолетне. Как кукла. Как... — Лолита, — выдохнул Мори, склонившись над ним. — Совершенно моя. Мори смотрел на него, нависая над его телом, прижимая к кровати. — Такая красота не должна пропадать впустую, — прошептал он. И ночь накрыла их. Страстная, тяжёлая, как волна, сбившая с ног. На губах — вкус помады и поцелуев. В теле — дрожь, будто каждый нерв стал струной. Дом снова был наполнен звуками, но теперь это был ритм двух тел. И только зеркало молча отражало двоих. Один — красивый, испуганный, подчинённый. Второй — уверенный, хищный, властный. И между ними — ночь, которую запомнит кожа.