Клинический интерес

Йокогама, глубокая ночь. Город спит, почти. Порт дышит серой в темноте, где-то вдалеке гудит корабль, словно напоминая, что движение продолжается, даже если тебе кажется, что всё застыло. На крыше штаб-квартиры Портовой мафии ветер дует особенно сильно. Металл стонет под его порывами, выстуженный воздух щекочет кожу и заставляет пальцы неметь. Но Мори Огай стоит спокойно, будто ветра не существует, будто мир под ним — это просто масштабная иллюзия, не более реальна, чем кукла на его рабочем столе. Он слышит шаги ещё до того, как фигура появляется в дверях. Дазай. — Поздновато для прогулки, — говорит Мори, не оборачиваясь. — Я мог бы сказать то же самое, — звучит в ответ. Голос Дазая сухой, без настроения, но с тем самым оттенком фальшивой лёгкости, которую он использует, когда ему не хочется быть прочитанным. Мори продолжает смотреть на ночной город. Дазай приближается на несколько шагов. — Удивительно, — продолжает он. — Я бы предположил, что вы предпочитаете закрытые помещения. Или, по крайней мере, места, где вас никто не может сбросить. — Я предпочитаю видеть, как высоко я забрался, — отвечает Мори. — Это придаёт перспективу. — Выглядит, будто вы оцениваете, с какой высоты будет эффектнее падать. Пауза. Мори медленно оборачивается. Его глаза скользят по фигуре бывшего подчинённого — всё тот же длинный плащ, всё те же ленивые движения, скрывающие напряжённую внимательность. — Ты хочешь, чтобы я прыгнул? — спрашивает он спокойно. — Я бы посмотрел. Ради эстетики. — Тогда тебе придётся остаться ещё немного. Дазай усмехается. Холодно, почти насмешливо. Но глаза выдают напряжение. Не злость, не страх — боль, слишком знакомую, чтобы её не узнать. — Что ты здесь делаешь, Осаму? — спрашивает Мори. — У тебя ведь давно нет ни приказов, ни лояльности. Зачем ты всё ещё возвращаешься? — Ностальгия. Привычка. Или, быть может, желание убедиться, что вы всё ещё на своём месте. Что мир по-прежнему нелогичен. Мори делает шаг вперёд, вплотную к нему. Они почти одинакового роста, Дазай чуть выше, но вес мира давит на них по-разному. У Мори — это тяжесть, которую он носит с гордостью. У Дазая — вечный груз, от которого он отчаянно хочет избавиться. — Ты хотел уйти от меня, но не смог, — говорит Мори. — Потому что, Осаму, всё, что ты ненавидишь во мне — есть и в тебе. Мысли. Холод. Манипуляции. Дазай молчит. Он смотрит Мори в глаза. Там — бездонная тьма, тщательно спрятанная за вежливостью и интеллигентным голосом. Но они оба знают: монстры всегда узнают друг друга. — Не приписывайте мне себя, — отвечает Дазай. — Я, по крайней мере, пытаюсь из этого выбраться. — Пытаешься умереть. Это не совсем то же самое. На это Дазай ничего не говорит. Он только достаёт телефон, нажимает что-то на экране — и из динамика раздаётся старая джазовая композиция. Тихая, с хрипловатым вокалом и ритмом, слишком плавным для настоящего танца. — Потанцуем, доктор? Мори вскидывает брови. — Это очередная провокация? — Это способ не говорить. Мы же оба в этом хороши, правда? Несколько секунд Мори изучает его. Затем — кладёт руки на талию Дазая, будто проверяет, действительно ли он осмелился пригласить его. Дазай не отводит взгляда. Они начинают танцевать. Неловко, без настоящего ритма. Мори движется чётко, будто следит за каждым шагом, а Дазай — будто ему всё равно. Но каждый их поворот, каждый полушаг — это битва, не касание тел, а столкновение воль. — Скажи, — шепчет Мори. — Тебе снилось, как ты убиваешь меня? — Несколько раз, — отвечает Дазай. — Но вы всегда выживали. Даже во сне вы раздражающе стойкий. — А ты? — Я? — Он хмыкает. — Я умираю в каждом сне. Иногда — до того, как начинается сюжет. Мори сжимает его руку чуть крепче. — Ты думаешь, что умер уже тогда, когда ушёл из мафии? — Нет. Я думаю, я умер, когда вы впервые меня похвалили. Мори усмехается. Это не радость — скорее, удовольствие от точного попадания. И от осознания, что эта рана ещё болит. Они кружатся медленно. Где-то внизу шумит город, машины, сигналы, мир, в котором нет места для того, что происходит сейчас — танец между двумя хищниками, решившими временно не рвать друг друга на части. — Вы ведь меня ненавидите, — тихо говорит Дазай. — За то, что я ушёл. За то, что не сломался под вами. Мори приближается. Теперь их лица почти соприкасаются. — Я не ненавижу тебя. Я восхищаюсь. И это, вероятно, худшее из всего. — Вам нравится боль, — говорит Дазай, — но только если она красива. — А ты красив, когда страдаешь, Осаму. И ты это знаешь. Дазай отворачивает взгляд. Это первая слабость, которую он показывает. Мори замечает. Не давит — но запоминает. Когда музыка подходит к концу, они останавливаются. — Это был интересный эксперимент, — говорит Мори. — Как и всё, что связано с тобой. — Я рад, что не разочаровал. Хоть раз. — Ты никогда не разочаровывал. Ты просто не стал моим. Дазай делает шаг назад. — Потому что вы не умеете владеть тем, что не боится вас. Он уходит первым. Оставляет Мори стоять у края крыши, под ночным небом. И Мори не двигается. Он только смотрит вслед. Не с яростью. Не с сожалением. С пониманием. Они оба — слишком сломанные, чтобы быть вместе. Но слишком похожи, чтобы забыть друг о друге.