Разреши мне быть

— Сегодня мы собрались,чтобы проводить в последний путь Ричарда Эшфорда — человека большого достоинства, непоколебимой честности и глубокой доброты. Ричард был не только выдающимся бизнесменом, чьё видение и преданность делу создали наследие, которое переживёт века, но также любящим отцом и заботливым дедом. Его успех никогда не отдалял его от близких; напротив, он позволял ему щедро дарить любовь, мудро руководить и вдохновлять окружающих. В своей семье он находил наибольшую радость, в своей работе — смысл. Мы воздаём благодарность за жизнь Ричарда — жизнь, прожитую с честью, силой и благородством,— и вверяем его заботе вечного Бога, уверенные в том, что любовь, подобная его, никогда не умирает. Да упокоит Господь его душу. Священник замолк. На несколько секунд повисла глубокая, звенящая тишина. Солнце, что этим днём стояло в наивысшей точке за последние недели, казалось, светило ещё ярче. Его лучи танцевали на чёрном, идеально выполированном гробу. Кто-то коротко всхлипнул — тихий звук прокатился по рядам собравшихся. Лёгкая, почти невесомая рука легла мне на плечо. — Нужно подойти,попрощаться, — тихо прошептала моя жена Энн. Меня зовут Теодор Эшфорд. В этот солнечный и тёплый день мы хороним моего отца. И я... счастлив. Если бы хоть один из присутствующих здесь мог читать мысли, он бы пришёл в ужас от того, что творилось у меня в голове. Когда в конце прошлой недели мне сообщили, что мой отец умер, моё сердце не сжалось от боли. Я не почувствовал дрожь в коленях, не ощутил ни капли скорби или отчаянья. Из меня вырвался лишь короткий выдох облегчения. На душе стало неестественно легко, почти радостно.  Я ликовал. Этим днём мне меньше всего хотелось находиться на кладбище под палящим солнцем, в удушающе чёрном, идеально выглаженном костюме. Я с нетерпением ждал окончания этого мероприятия, чтобы отправиться в какой-нибудь бар. Плевать, в какой. В первый попавшийся. И угостить всех присутствующих самым дорогим алкоголем, чтобы они порадовались вместе со мной. — Тео... — голос Энн прорвался сквозь поток моих мыслей. — Хорошо, — я сжал уже завядшую гвоздику в ладони, почти сломав её стебель. Медленно подошёл к гробу. Моя улыбка была почти незаметной — уголки губ дрожали от усилия удержать её в рамках приличия. В груди разливалось тёплое, почти пьянящее чувство свободы, такое острое, что хотелось рассмеяться прямо здесь,под тяжёлым взглядом тех, кто пришёл оплакивать его. Я опустил на гроб бедный цветок. — Вот и всё. Я свободен,— сладко протянул я полушёпотом, прикрывая глаза в экстазе. — Ты был слишком наивен, полагая, что после твоей смерти я продолжу то жалкое существование, на которое ты меня обрёк. Гори в аду, всеми любимый, лживый и лицемерный ублюдок. Вернув лицу прежнюю скорьб я выпрямился как раз в тот момент, когда к гробу подошел лучший друг, а по совместительству партнер, отца. Мистер Беннетт сжал мое плечо в успокаювающем жесте. — Твой отец всегда гордился тобой, Тео. Я чуть было не усмехнулся ему в лицо. Гордился?  Мой отец считал меня своим большим позором. —Я знаю. Спасибо, мистер Беннетт, — мой голос даже не дрогнул. Чему я точно научился от отца, так это хорошо притворяться. — Просто Чарльз. Если нужна будет помощь, я всегда готов протянуть руку сыну моего лучшего друга,— он похлопал меня по плечу и направился в сторону других скорбящих. Я тоже не стал больше задерживаться у гроба. Отыскав глазами в толпе свою жену, направился к ней. Энн как раз закончила разговор с одним из партнёров моего отца, когда я подошёл к ней. — Ты не устала? — я заглянул в её голубые глаза. —Вовсе нет, — соврала она, улыбаясь. —Дети устали. Я отправила их в машину. —Поедешь с ними домой? — Мне чертовски не хотелось ехать в арендованный нами ресторан со всеми этими людьми, что пришли попрощаться с моим отцом, но Энн...  Она взвалила на свои плечи всю организацию этих похорон, зная, что мне абсолютно плевать, в какую могилу швырнут его тело. Возможно, я никогда не был любящим мужем, но я старался заботиться о ней и детях как мог. И как бы мне ни хотелось послать всех к чёрту, я был готов поехать с этими людьми, лишь бы не взваливать хотя бы это на неё. —Поезжай лучше ты, — она сжала мою ладонь.— Я знаю, как ты хочешь уйти, и прекрасно тебя понимаю. За меня не переживай. Её тепло проникало в меня, пробуждая изнутри. Я сжал её ладонь чуть сильнее, чем стоило. Ненависть к отцу вспыхивала во мне всё ярче, как искра, ждущая глотка воздуха. В попытке выглядеть приличным человеком в обществе он испортил жизнь не только мне, но и этой прекрасной девушке. Энн была очень красива и умна. Она могла найти себе достойного мужа, который любил бы её всем сердцем. Но ей достался я... — Давай скажем, что детям сталоплохо, и уедем оба? — предложение неожиданно слетело с моих губ. Энн ахнула: — Тео! Нельзя врать о таких вещах! Поезжай домой и отдохни как следует. Я предупредила Сильвию — она посидит с мальчиками. — Ты, как всегда,всё продумала... — покачав головой, я ухмыльнулся. — Знаешь, я всё ещё непонимаю, как отцу удалось уговорить тебя на этот брак. — Не думаю, что сейчас подходящее время говорить об этом, — она кивнула куда-то за мою спину. Обернувшись, я неожиданно увидел нотариуса отца. Неужели он будет оглашать завещание прямо здесь? Мои брови нахмурились. В груди шевельнулось неприятное предчувствие — словно вот-вот должно было произойти что-то скверное. — Добрый день, мистер и миссис Эшворд. Примите мои искренние соболезнования... —Мистер Хартвелл, что-то случилось? —нагло перебил его я, отпустив ладонь Энн и развернувшись к нему всем телом. —Ваш отец... — мужчина поправил тугой галстук. Погода сегодня была действительно душной: лицо Хартвелла заливал пот, капли стекали по вискам — ... попросил передать вам это на похоронах. Он достал из черной папки небольшой конверт. — Что это? — удивленно вскинув брови, я взял его. Он оказался наудивление лёгким и плоским. — Не знаю. Он только просил передать, — заверил мужчина. Я готов был разорвать конверт на месте, но Энн легко перехватиламою руку. — Дети ждут, — напомнила она. А потом, приблизившись, шепнула: —Не горячись. Откроешь, когда будешь готов. Мало ли... что там может быть. Я хотел было выругаться вслух, сказать, что мне ничего не нужно от этого сгнившего куска дерьма. Но долгие годы воспитания взяли верх. Поблагодарив мистера Хартвелла, я попрощался с Энн, легко чмокнув её в щёку, и направился к машине. — Папа, я спать хочу, — сонно потирая глаза, пробормотал Оливер, мой младший сын, устроившись на заднем сиденье машины. — А я есть, — добавил старший, Шон. — Где мама? — Мама приедет чуть позже, — я проверил, чтобы оба были пристёгнуты, и, садясь за руль, предложил: —Можем быстро заехать за пиццей. Хотите? —Хотим! — тут же оживился Оливер. — И колу возьмём? — с надеждой спросил Шон. — И колу, — кивнул я, улыбнувшись.— Что-нибудь ещё? — И лакрицу! —воскликнул Оливер. В зеркале заднего вида я заметил, как Шон скривился от отвращения. Я невольно усмехнулся. Шон был моей копией — от внешности и вкусовых предпочтений до характера. Оливер же весь в Энн — и внешне, и душой. Правда, с его страстью к лакрице в семье мирились с трудом: он был единственным, кто её любил. ... Купив всё, что заказали дети, я привёз нас домой. Пока мальчишки вместе с Сильвией раскладывали покупки и ставили пиццу в духовку, я налил себе стакан виски и опустился на диван. Стоило бы переодеться, стряхнуть ссебя этот день и отправиться наконец праздновать свою свободу. Но... конверт, всё ещё лежащий в кармане пиджака, словно камень давил на грудь. Я долго смотрел в одну точку, прежде чем, осушив стакан до дна, всё-таки достал его. Тонкий, неприметный, он почему-то казался тяжелее свинца. Не давая себе времени передумать, разорвал его. Внутри оказался всего лишь один сложенный листок. Записка? Мой отец оставил мне записку? Криво усмехнувшись, я начал читать. Бегло, поверхностно, ожидая увидеть что-то ничтожное, какое-нибудь очередное напоминание о своей «никчемности». Но с каждой новой строчкой моя улыбка меркла. Каждое слово вонзалось в сердце, словно ржавый гвоздь. Когда я добрался до последней строки, внутри что-то оборвалось. Я метнул пустой стакан о стену. Сухой звон разбившегося стекла пронзил гулкую тишину гостиной. Осколки рассыпались по полу. — Старая тварь, — выдохнул я. Пламя, которому столько лет не хватало воздуха, теперь разгорелось в полную силу, вырываясь наружу и обжигая мою кожу.