48%

Фёдор уже много лет работал врачом в психиатрической больнице — суровом, замкнутом мире, где здравый смысл нередко граничил с безумием. За эти годы он повидал сотни пациентов, каждый из которых представлял отдельную, порой непостижимую головоломку. Одни были тихими, словно затухший огонь, другие — взрывными, как гаубица. Ко всем приходилось подбирать определенный подход, словно ключи, перебирая их бесконечно долго, ожидая, когда нужный поворот механизма наконец сработает. Работа отнимала у Фёдора не только силы, но и что-то большее — ту искру легкости, что когда-то жила в нем. Одному пациенту вдруг взбредет в голову в истерике напасть на медсестру, сжимая в дрожащих руках пластмассовую вилку. Другой, решивший объявить протест врачам, отказывается от еды, вынуждая персонал применять крайние меры. А кто-то, ведомый какими-то голосами, бьется о холодные стены палаты головой, выкрикивая бессвязные обвинения в сторону пустоты. Больница не знала ни покоя, ни безопасности. Фёдор давно перестал считать, сколько раз на него нападали пациенты, обезумевшие от собственных кошмаров. Стариков еще можно было удержать, но если буйным оказывался молодой и крепкий человек, приходилось вызывать санитаров — массивных, натренированных мужчин, чьи руки были привычны к сдерживанию чужого безумия. Самых опасных держали в тесных комнатах, откуда они почти никогда не выходили. Тем, кто сохранял рассудок, позволяли прогуливаться по больничному двору, но не дольше трех часов и исключительно под пристальным взглядом санитаров и всевидящих камер. Фёдор привык. И к непредсказуемости, и к едкому запаху лекарств, прочно въевшемуся в стены и его собственную одежду. За годы работы он видел множество судеб: одни удавалось вылечить — спустя месяцы терапии эти люди возвращались домой, благодарные и здоровые, а другие... другие оставались здесь навсегда. Но теперь всё изменилось. Больница разрасталась, вытесняя город и забирая участки земли. Вместо одного корпуса теперь возвышались три — целые бастионы, наполненные бормочущими голосами и взглядами душевнобольных. Пациентов стало в разы больше, а значит, и ответственность, что давила на плечи Фёдора, утяжелилась. Сегодня ему предстояло встретиться с новым пациентом — ещё одним узником этого мрачного мира. Он пока не знал его историю, не знал, какие страхи и переживания терзают его разум. Но знал наверняка одно: впереди его ждёт долгий путь, на котором ему придется вложить всю свою силу, терпение и, возможно, частицу себя. И он сделает всё, чтобы, несмотря на диагноз, вернуть человека обратно — в свет. *** — Мори-сан, я за анамнезом, — коротко бросил Фёдор, стремительно врываясь в кабинет. Мори Огай — непоколебимый директор больницы. Судьбы людей переплетались и зависели лишь от его решений. Именно он подписывал документы, решая, кто обретёт спасение, а кому уже не суждено вернуться к нормальной жизни. Ходили слухи, что когда-то он был таким же врачом, как и Фёдор, но никто не знал, каким образом с рядовой должности он поднялся до вершины управления. Сплетни множились, но ни одного как такового доказательства против него не существовало. Фёдор вошёл летящим шагом. Края белого врачебного халата взметнулись, пока он останавливался у стола директора, принимая протянутую папку. Его пальцы тут же начали перебирать страницы, изучая записи с болезненной сосредоточенностью. — Осаму Дазай. Двадцать лет, — глухо отозвался Мори, лениво помешивая ложкой кофе. Пятая кружка за этот день. Звонкий звук ударяющегося о стенки фарфора металла наполнял кабинет, создавая изнуряющее эхо. — Родные пришли в истерике, умоляя меня ему помочь. По их словам, за последний год у него было 48 попыток суицида. Меня удивило даже не это число, а то, что он после стольких попыток всё ещё не на кладбище. — И только после 48 попытки они решили обратиться за помощью... Как беспечно с их-то стороны, — хмыкнул Фёдор, закусив губу. Его внимательный взгляд продолжал изучать текст на страницах, будто пытаясь выудить из них нечто большее, чем просто сухие медицинские факты. — Беспечно или нет — не нам судить, — устало заметил Мори, наконец-то оставив ложку в покое. Он откинулся в кресле, делая неспешный глоток горячего напитка. — Согласно документам, склонность к суициду проявилась у него ещё в раннем детстве, и с каждым годом становилась всё изощрённее, всё кровавее. Ха… Если честно, у меня сложилось ощущение, что его родные пришли сюда не из желания спасти близкого от суицидальной мании, а просто чтобы избавиться от него. «Боже мой! Он потратил все наши деньги на лезвия! Каков негодяй!» Фёдор на секунду оторвался от чтения, глядя в одну точку. В его глазах промелькнуло нечто неуловимое — то ли гнев на директора, то ли разочарование в родных пациента. — Судя по всему, так и есть… — тихо проговорил он, вновь погружаясь в документ. — Он стоял на учёте у психиатра? — Стоял, — последовал краткий ответ. — Но не так долго. В детстве родители водили его к психологу, списывая всё на подростковый бред, который, по их мнению, есть у каждого. Но всё оказалось куда глубже. Мысли о смерти не покидали его и после шестнадцати… Удивительно, что с такими родителями он не покинул наш мир. — Мори-сан, — Фёдор тяжело вздохнул, бросая на директора колючий взгляд. — Это было лишнее. — Я всего лишь пытался разбавить эту гнетущую обстановку, не более! — Мори поднял ладони в примирительном жесте, изображая невинность. — Но, к чёрту шутки. Ты возьмёшься за него? — А что ещё остаётся? — равнодушно бросил он. — Придётся лечить не только его израненную душу, но и тело, которое он сам обрёк на страдания. — Тебе не впервой, — с тенью гордости отозвался Мори. — Ты знаешь, как работать с самоубийцами. Я уверен, ты справишься. Фёдор лишь молча сжал папку в пальцах. — Тогда... — с некой интригой сказал Огай. — Пациент во втором крыле третьего этажа. Уже ждёт протянутой руки помощи. Ну же, спаси его от многолетней депрессии. — Депрессия — понятие широкое, и у каждого человека оно принимает свой собственный облик, — Фёдор бросил на стол пухлую папку, и та, сдавленно прошуршав страницами, скользнула к краю. — Если за последний год у него было 48 попыток самоубийства, то это уже не просто затянувшаяся депрессия, а полное, бесповоротное разрушение личности, и вы, как специалист, должны это понимать. — Ну-ну, не читай мне нотации, — Мори ухмыльнулся так, что от его натянутой улыбки повеяло неприятной фальшью. — Это всего лишь наглядный пример хронической депрессии. И ни капли больше. — Мори-сан, — голос Фёдора прозвучал глухо. Не оборачиваясь, он продолжил. — Я — его лечащий врач, и только мне решать, какой у него диагноз и как с ним справляться. Ваши слова — пустая болтовня. Не стоит на моих пациентов вешать предвзятые, ничем не доказанные ярлыки. Он не дал Мори ни единого шанса на ответ. Разговор был окончен. Фёдор развернулся на каблуках и выскользнул из кабинета, оставляя за собой лишь запах стерильного халата и неостывшего гнева на поведение директора. Дверь с громким хлопком встала между ними, дрогнув в косяке. Мори не шелохнулся. Напротив, его улыбка стала ещё шире, как у кошки, наблюдающей за птицей, севшей на подоконник. Он сделал медленный глоток крепкого кофе, наслаждаясь горечью, и негромко пробормотал себе под нос: — Как всегда холодный и непреклонный... Что ж, тогда я жду положительных результатов. Его голос растворился в полумраке кабинета, среди стопок бумаг и выстроенных в ряд грязных чашек.