48%

Фёдор шагал по длинным, мрачным коридорам больницы, пропитанными чужими страданиями. То тут, то там он замечал пациентов, погружённых в бездну собственного разума: кто-то сидел в инвалидной коляске, глядя в пустоту стеклянными глазами, а кто-то мерно раскачивался на краю койки, словно забытая марионетка, у которой оборвались нити. По коридорам бесшумно скользили санитары, закутанные в белые одежды и с масками на лице. Врачи, проходившие мимо, медленно кивали Фёдору в знак молчаливого приветствия, будто признавали в нём не просто коллегу, а человека, способного заглянуть в самые тёмные уголки чужих душ. Фёдору уже доводилось работать с самоубийцами. Он встречал их не раз, и каждый раз убеждался: их история всегда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Пока человек не найдёт смысла жизни, он будет искать спасение в смерти. Это не удивляло Достоевского и уж тем более не вызывало жалости. Пациенты для него были всего лишь людьми, которым требовалась его помощь, не более. Он не считал нужным нянчиться с ними, словно заботливая мать, не стремился стать для них опорой или утешением. Он был строгим, холодным врачом, привитым к любым выходкам пациентов. Его не могло удивить ни то, что тот в припадке кидался на стены, ни то, что кто-то с энтузиазмом беседовал с пустым стулом, видя на нём какую-то тень. Всё это было для него слишком обыденно. Сегодня его ожидала встреча с Осаму Дазаем. Фёдор невольно представил его себе — замкнутый, тихий юноша, забившийся в угол, укрывшийся с головой в одеяло, словно стремился спрятаться от всего мира. По его опыту, именно такими и были самоубийцы. Замкнутыми, растерянными, полными невысказанного стыда. Они знали, что причинили боль своим близким, что стали обузой, и теперь старались быть как можно менее заметными. Фёдор понимал, как с ними работать. Он знал, на какие точки надавить, какие слова подобрать, чтобы разговор привёл к результату. Он был готов ко всему, что могло ждать его в палате Дазая. И всё же его раздражало одно — отношение директора больницы, Мори. Этот человек всегда был таким: циничным, больше озабоченным количеством свободных коек, чем судьбами пациентов. Для него Дазай был всего лишь ещё одной проблемой, от которой нужно избавиться. Потому он и ставил диагнозы с лёгкостью карточного шулера, навешивая на пациента депрессию, лишь бы поскорее выписать. Но Фёдор не был таким. Он не верил в эти недоказанные ярлыки, не принимал решения наугад. Ему нужно было понять, что действительно скрывается за попытками Дазая уйти из жизни. Вот он стоит перед дверью в палату. Он знает, какие слова сказать, но не знает, какой реакции ожидать. Возможно, Дазай обрадуется – ведь даже самые замкнутые люди боятся одиночества. А может, разозлится, посчитав его появление вторжением в своё личное пространство. Вдохнув глубже, Фёдор открывает дверь, стараясь выглядеть добрее, чем есть на самом деле. Он не хочет спугнуть пациента своей суровой аурой. Сегодня он не строгий врач. Сегодня он человек, готовый услышать историю, спрятанную глубоко в занавесе обречённой души. Фёдор ожидал чего угодно, но только не этого — пациент встретил его с поразительным спокойствием, словно вовсе не осознавал, где находится. Увидев вошедшего врача, тот тепло улыбнулся и даже махнул рукой, подзывая его ближе. Фёдор поспешил войти, плотно запер дверь за собой и опустился на стул напротив койки. — Здравствуй… Я твой лечащий врач — Фёдор Михайлович. Рад знакомству. С этого дня ты находишься под моим крылом. — Привет-привет! — бодро отозвался Дазай, протягивая руку для рукопожатия. Фёдор колебался, изучая скрытые бинтами пальцы, но всё же несмело пожал ладонь. Осаму улыбнулся ещё шире, и его глаза лукаво сверкнули в плохо освещенной палате. — Не бойся, я не сумасшедший и вполне вменяем. Честно говоря, не понимаю, зачем родные решили отправить меня сюда... Чувствую себя абсолютно здоровым. Иногда даже кажется, будто они просто хотели избавиться от меня. Фёдор едва заметно кивнул, подтверждая его слова. «Да, они действительно хотели от тебя избавиться», — промелькнуло у него в голове, но он предпочёл оставить эти мысли при себе. — В этой больнице тебе помогут, — мягко произнёс он, улыбнувшись с какой-то материнской теплотой. — Не переживай, никто не желает тебе зла. Лучше расскажи немного о себе. Я с удовольствием послушаю твою историю. Фёдор открыл блокнот, готовясь делать пометки. Дазай лишь пожал плечами, словно этот вопрос мало его волновал. — После последней попытки суицида родные решили отправить меня сюда. Вот и всё. Я не злюсь на них. Правда. Понимаю, что всем надоел своими бесконечными загонами. Достоевский хмыкнул, что-то шустро записывая. Дазай удивлённо захлопал глазами, не понимая, что в его словах могло показаться врачу настолько значимым, что стоило занести в записи. Однако продолжил: — Я впервые нахожусь в психиатрической клинике. Это немного пугает. Даже когда несколько лет назад ходил к психологу, я молчал — просто не знал, что сказать. Так что сразу извиняюсь, если окажусь не слишком разговорчивым. — Всё в порядке, — успокаивающе сказал Фёдор, подняв взгляд от блокнота. Его внимание невольно задержалось на бинтах, плотно укрывавших руки, ноги… почти всё тело. Это не удивляло, нет, скорее вызывало нескрываемый интерес. Он указал на обмотанную марлей руку. — Это всё из-за попыток суицида? — в голосе врача не было осуждения, лишь осторожное любопытство. — Э… Да, — неуверенно отозвался он. По резкому изменению настроения и голосу Фёдор мгновенно понял, что эта тема для него болезненна. Он решил сменить русло разговора на что-то менее травмирующее, чтобы не загонять пациента в угол. — Вот твой распорядок дня, — сказал он, протягивая Дазаю аккуратно сложенный листок. Тот лениво пробежался по строчкам, задумчиво покачивая головой. — В девять утра — подъём. Завтрак принесут медсестры, в столовую идти не нужно. Какое-то время за тобой будут следить санитары, пока ты ешь. Это мера предосторожности, но вскоре ты привыкнешь. — Почему?! — тут же возразил Осаму, недовольно нахмурив брови. — Разве я настолько сложный пациент, что за мной нужен присмотр? Мне не пять лет! — Однажды пациент с суицидальными наклонностями спрятал кусок хлеба и подавился им в туалете, когда санитары ушли, — пояснил Фёдор. — Ужасный случай. Я бы не хотел, чтобы нечто подобное случилось с тобой. — Фу, как глупо, — наигранно поморщился Дазай, надув щеки. — Умереть от куска хлеба? Немыслимо! Если уж уходить из жизни, то хотя бы красиво. Фёдор тут же метнул на него пристальный взгляд, снова раскрыл блокнот и что-то записал. В этот момент Дазай понял: любые слова, даже невинная шутка, здесь воспринимаются иначе. Придётся тщательнее фильтровать речь, особенно, убрать из неё двузначные фразы. — Далее… — на выдохе продолжил врач. — После завтрака разрешены прогулки. Пока что выходить на улицу нельзя, но со временем, возможно, это станет доступно. Если захочешь пройтись по больнице, на стене сзади есть красная кнопка — вызов санитаров. Используй её только по необходимости. — А сам я погулять не могу? — простонал Дазай, театрально закатив глаза. — Пока что нет. Только под присмотром санитаров. Дазай наигранно вздохнул и с шумом откинулся на кровать, раскинув руки. Фёдор какое-то время наблюдал за ним, прежде чем тихо добавил: — Скоро к тебе должны прийти медсестры, принесут таблетки. Фёдор знал, что первое знакомство с пациентом редко даёт глубокое понимание его личности. Настоящая работа начнётся позже, во время терапий и доверительных бесед. Но даже этот короткий разговор дал ему понять многое: Осаму считал себя полностью здоровым, несмотря на количество попыток суицида, несмотря на бинты, скрывающие его тело. Он улыбался, шутил, спокойно вёл беседу, что в действительности не свойственно этому мрачному месту — будто бы нахождение здесь для него не играет какой-либо роли. Эта лёгкость казалась пугающей. Достоевский привстал со стула, убрал расписание в карман и коротко махнул пациенту. Дазай вопросительно хмыкнул. — Что, уже уходишь? — спросил он, слегка наклоняя голову. Фёдор, не желая больше задерживаться, покинул палату, плотно закрыв за собой дверь. Дазай вздохнул, улыбка, с которой он вёл беседу, мгновенно сползла. Его каменный взгляд замер на окне, где за стеклом суетились воробьи, а вдалеке доносились приглушённые голоса пациентов, вышедшие на прогулку. Он провёл пальцем по пыльной стене, усмехаясь не столь радостно, как сколь обречённо. Кажется, он тут надолго. *** — Ну что, как твой новый пациент? — поинтересовался Мори, перебирая на столе несколько папок с документами и выставляя их в алфавитном порядке. Фёдор влетел в кабинет директора, сразу направляясь к шкафу с сотнями книг. Он не поприветствовал его, даже не взглянул на его морщинистый лоб — он вытащил с полок пыльные, никем годами не тронутые записи, кидая их на диванчик под собой. Мори улыбнулся, отвлекаясь от монотонного распределения бумаг, и взглянул на незваного гостя любопытным взглядом. — Что ищешь? Документа об увольнении там не найдешь. — Как смешно. Достоевский чихнул от количества пыли, которую, кажется, никто не убирал уже несколько бывалых лет. Он даже хотел было съязвить, сказать, что свою должность уборщика Мори выполняет халтурно, если не сказать — не выполняет вообще, ведь он запрещает уборщицам наведываться в его кабинет и за чистотой комнаты следит сам. По его словам, так куда безопаснее. Но, видимо, на самом деле и не следит вообще. Он вытащил огромную красную книгу, сразу подхватывая её под подмышку и складывая остальные, что скинул в попытке найти нужную. Огай удивленно захлопал глазами, но вскоре приторно улыбнулся, узнавая автора. — Ах, это, значит... — сказал тот задумчиво. — Всё же я был прав. У того паренька самая настоящая депрессия. — Мори-сан, — устало отозвался Фёдор, не оборачиваясь. — Что я вам уже говорил? Не ставить никакие диагнозы моим пациентам. Противно слушать, что вы, даже не поговорив с ним, уже вешаете на него депресняк и готовы с радостью выгнать из больницы. — Никого я не выгоняю, я не настолько злюка, — ответил Мори, пожав плечами. — Просто тут всё очевидно, как по мне. И, по моему мнению, ты, как специалист, должен был с первых строк понять, что происходит с пациентом. — Теперь вы не только пытаетесь выгнать Дазая из больницы, но и меня, мол я не выполняю задачу врача... — вздохнул Достоевский, явно уставший от беспечности директора. — Мори-сан, у вас какой-то фетиш на мольбы? Может, родные пациента и будут умолять его оставить здесь, но я до такого не опущусь, можете откладывать салфетки подальше. — Фёдор, Фёдор... А у тебя, видимо, фетиш на пошлые неуместные шутки, — ухмыльнулся Мори, и его смех походил больше на хрюканье, чем на что-то отдаленно похожее на человеческий звук. — Смотри, не шути так с Дазаем, он может неправильно понять... Со мной-то можешь, а вот если с ним, то потом придётся пояснять за голубизну. — Скажу, что Мори-сан научил меня такому юмору. Они оба улыбнулись, а после, словно такого странного диалога и вовсе не существовало, более серьезно продолжили: — Завтра в 18:00 будет совещание в моём кабинете, попрошу присутствовать, — строгим тоном напомнил Мори, сразу утыкаясь обратно в стопки документов и напяливая на переносицу очки. — Пожалуйста, не пропусти его, как ты можешь. Фёдор лишь устало вздохнул, понимая, что завтра его ожидает насыщенный очередными чудными событиями день.