48%

— Меня это раздражает, — процедил Фёдор с особенной злостью. Он с хрустом запихнул несколько измятых купюр в автомат с напитками, который подозрительно всосал деньги, будто размышляя, не оставить ли их себе. Медленно, как будто с нарочитой издёвкой, внутренняя пружина выдала банку кофе. Та со звоном упала в узкую нишу внизу, откуда Фёдор мгновенно извлёк её, будто спасал из западни последнюю надежду. — Ты про что? — устало поинтересовалась Кое, прислонившись к стене так, будто раствориться в ней было бы куда приятнее, чем участвовать в разговоре. Её взгляд был утомлённым, но всё ещё цепким — как у кошки, которая вроде бы спит, но всё слышит. — Не про что, а про кого, — парировал Фёдор, с досадой опускаясь на ближайший диван. Банку он терзал ногтями, словно она была виновницей всех его страданий, а не просто металлической консервой. — Про Мори. Этот безумный старикан, окончательно утонувший в маразме и старческой самоуверенности... Я бы с удовольствием свергнул бы его с поста директора... Кое мягко уселась рядом. Диван скрипнул, словно тоже разделял её усталость и мнение о директоре. — Что уж скрывать, мерзкий он тип, — легко согласилась она, зевая и перекидывая ногу на ногу. — Только вот… ничего мы с этим не сделаем. Против директора можно разве что покричать. И то — в пустой ординаторской, пока кипит чайник. — Вы можете молчать, — огрызнулся Фёдор, делая осторожный глоток кофе, который оказался ледяным и напоминал больше отчаяние, чем бодрящий напиток. — А я — нет. Справедливость должна восторжествовать. Пусть даже в виде неожиданного удара сзади в коридоре поздней ночью. — Вот ты и герой. Единственный мужчина в коллективе, между прочим. На тебе он и держится, — пробормотала Кое, оглядывая почти пустой зал ожидания. Бледный свет неоновых ламп мигал, как умирающая надежда. — Фу, не начинай. От пола ума не прибавляется, — поморщился Фёдор. — Я отстаиваю позицию, а не гендер. Кое сразу отвернулась. — Мори-сан... он жесток, — сказала она тихо. Она краем глаза наблюдала, как Фёдор глушит банку за банкой, как будто в каждой — шанс забыть про Мори хотя бы на пару секунд. — Никто не знает, что он выкинет в следующий раз. — И на следующем шаге он обязательно споткнётся, — закончил за неё Фёдор, устало откидываясь назад. Он кинул опустошённую банку на стол, где та звонко ударилась об стекло, подпрыгнула — и почти упала, прежде чем замерла на краю. — Я лично подставлю ему подножку. Потому что то, как он обращается с пациентами... это не медицина, это скотобойня с лицензией. — И в этом есть своя правда, — Кое тихо усмехнулась и закрутила прядь волос на палец, но не игриво, а скорее в успокаивающем жесте. — Иногда мне и самой хочется уложить его на хирургический стол и вырезать у него язык. Тот, которым он раздаёт свои «глубокомысленные» указания. Только вот... — она вздохнула, — на этой шахматной доске мы пешки. Ни тебе ладьи, ни даже жалкой конины. Фёдор фыркнул, не отводя взгляда от далёкой точки перед собой. — Меня в нём бесит не только пренебрежение к пациентам и своя манерность, — сказал он медленно, точно подбирая слова, как хирург скальпели перед операцией. — А что ещё? Повисла пауза. Фёдор замолчал, уставившись в одну из статей на столе, будто искал в ней смысл жизни. Или хотя бы подсказку. — Его отношение к моему новому пациенту, — проговорил он наконец. — К Дазаю. Оно какое-то... неправильное. Я не могу это объяснить. Словно Мори что-то увидел в нём. Слишком много интереса, понимаешь? Кое моргнула, пару раз — задумчиво, как если бы внутри неё сканировалась какая-то важная мысль. Потом медленно улыбнулась. Настолько просто, будто она всё поняла. — Заботишься о пациенте? — тихо спросила она. — Ты не изменился, Фёдор. Совсем. Всё так же — пытаешься защитить тех, кто сам себя защищать не умеет. Он отвернулся. — А ты уж изменилась, Кое, — ответил тот в полголоса. — И явно не в лучшую сторону. Они оба замолчали. В зале было тихо, даже автомат замер, будто почувствовал напряжение. С потолка капнула вода — откуда-то с труб. Или это просто нерв капал с потолка реальности. И в этой усталой тишине, между кофейной горечью и глухими предчувствиями, витал один-единственный вопрос: а не началась ли уже та самая партия, где пешки внезапно отказываются подчиняться? *** Фёдора это бесило. Не просто раздражало, не просто выводило из себя — сводило с ума до зубного скрежета. Отношение Мори к Дазаю казалось ему чем-то извращённым, почти личным. И, чёрт побери, глупым. Мори Огай — железный директор, выточенный, как скальпель, острый, холодный и вечно пахнущий антисептиком. Пять лет на посту — срок вроде бы скромный, но за это время он умудрился изменить больницу до неузнаваемости. Под его сухим надзором здание обросло новыми корпусами, стены перестали трещать, как позвоночник старого пациента, а потоки больных выросли, как на дрожжах. Вот только радость длилась недолго: по прошествии двух недель терапии Мори, будто отмахиваясь, выдворял пациентов обратно домой. Мол, «вылечились». Мол, «уже в порядке». Удивлённые и ещё не до конца оклемавшиеся, они уезжали с чемоданами и полными головами недоумений. Были, конечно, исключения. Сигма, например, словно вытащил счастливый билет. Под попечительством Фёдора ему удалось остаться — вопреки желаниям Мори. Тот уже приготовился вычеркнуть парня из списков, как вдруг вмешался Достоевский. Холодно, чётко, со своей фирменной настойчивостью — и, как ни странно, победил. С тех пор Сигма жил здесь, барахтаясь в своей терапии, как в тёплой воде: беспомощно, но старательно. Кто-то ненавидел Мори — за жёсткость, за сухость, за манеру смотреть на пациентов, будто на издержки производства. Но и отрицать его эффективность было сложно. Без него больница вряд ли дожила бы до конца сезона. Его считали маразматичным ублюдком — но результат уважали. Медленно, но учреждение разрасталось. Занимало земли. Расползалось. И всё же: в чём смысл? Зачем расширять стены, если ты выгоняешь тех, кто в них нуждается? До Мори здесь правил Фукудзава — добрый, но весьма слабый. Его увольнение случилось слишком внезапно. Мнения разнились: кто-то говорил, что он передал пост старому знакомому. Другие утверждали, что Мори победил какую-то слишком страшную, безумную болезнь — и потому заслужил ключи от главного кабинета. Слухи множились, но ни один не казался правдоподобным. Даже Фёдор, знакомый с Мори куда ближе, чем хотелось бы, понятия не имел, что случилось тогда. Но кое-кто знал. Например, Кое. Между ней и Мори ходили неясные стычки, и их отношения балансировали между «плохо» и «очень плохо». Кто-то видел в них любовников, другие — бывших, измотанных до равнодушия. Но все знали одно: если правда и была у кого-то в руках, то только у неё. И делиться ею она не собиралась. Фёдору идея распутать эту историю казалась изысканным развлечением. Он видел в себе не врача, — а настоящего детектива. И если в этой пьесе есть убийца, то имя ему — Мори Огай. Была ещё одна вещь, изводившая Фёдора: Мори и его странная тяга к самоубийцам. Когда он узнал, сколько раз за последний год Дазай пытался покончить с собой, на его лице мелькнула улыбка. Не сочувствие. Не горечь. А мерзкая, криво поджатая, довольная — как у мясника, глядящего на свежую тушу. И после — ни слова упрёка. Ни наказания. Никакого выговора за то, что Осаму подслушивал в шкафу врачебные разговоры. Всё сошло с рук. Более того, Мори даже начал проявлять к нему странное, пристальное внимание — следил за ним с окна кабинета, появлялся в коридоре будто случайно. Словно тень, что знает, где тебе быть страшно. Сложилось ощущение, что он наслаждался его присутствием. Что в Дазае было нечто, доставляющее ему… удовольствие. В эстетическом ли смысле? В научном? Или в чём-то гораздо более извращённом? Фёдор собирался выяснить это. Он не из тех, кто бросает дело на полпути. Хочет знать — значит, узнает. Хочет дойти до сути — пройдёт сквозь бетонные стены, лишь бы докопаться. Единственная преграда на этом пути была непредсказуемая — Дазай. Его невозможно было просчитать. Суицидник, что жаждет внимания. Тот, кто не тонет в тишине, а орёт в неё, пока весь мир не обернётся. Он должен бы быть сломленным, замкнутым, а вместо этого — эпатажен, язвителен и, как казалось Фёдору… зависим. Но не от антидепрессантов. А от взгляда. От признания. От реакции. Чьей? Фёдора? Он не знал. Их отношения давно вышли за пределы «врач-пациент». Это были почти дружеские пикировки, наполненные иронией, взаимными подколами и молчаливым согласием. Что-то искривлённое, тёплое и недопустимо личное. И Мори, судя по всему, это бесило. *** Фёдор шёл по коридору, изо всех сил стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри бурлило. Он хотел поговорить. Не как врач. Как человек, которому доверяют. Который готов слушать. И быть рядом. Хоть немного. Но у самой палаты всё пошло не так. Изнутри доносились голоса. Один — чужой. Фёдор напрягся. Дазаю строго запретили общаться с другими пациентами. Кто мог быть внутри? Он приоткрыл дверь — и замер. Мори. Чёрт. Глаза обожгло от злости. Какое он, к дьяволу, имел право? Фёдор не стал ждать. Открыл дверь рывком — без стука, без предупреждения, как буря, что не ждёт приглашения. В кресле у окна сидел Мори. Спокойный, вальяжный, точно у себя дома. А Дазай… Дазай будто застыл. Его тело ссутулилось, взгляд был прикован к полу, губы дрожали — не от холода, а от чего-то глубже, пронзительнее. Он не выглядел взволнованным — он выглядел выключенным. Как сломанная кукла, которой вытянули пружину. Фёдор почувствовал, как что-то внутри него ломается — не хрустит, не трескается, а именно ломается с мерзким внутренним звуком. Он знал. Этот взгляд Мори — оценивающий, скользящий — говорил сам за себя. — Какого чёрта ты здесь забыл? — его голос был спокойным, но в этом спокойствии сквозила ярость, холодная, как лезвие. Мори медленно поднял взгляд, с безупречной вежливостью. — Наблюдаю, — сказал он, будто это было само собой разумеющееся. — Ты же сам упустил мальчика... Я лишь восполняю твои пробелы. Провёл терапию вместо тебя. Фёдор подошёл ближе, как на автомате. В голове шумело. В горле застрял ком — не слов, нет, не страха — а чего-то иного, того, что ещё не успело обрести имя. Достоевского чуть не вывернуло от ярости. Его — его Дазая — трогал этот... старик? Он посмотрел на Осаму. Тот даже не поднял головы. И это было страшнее любых слов. Он всегда дерзил. Всегда огрызался, ловил его взгляд, как вызов. А теперь… прятался? Но почему? — Что ты с ним сделал? — спросил Фёдор почти что не своим голосом. Мори пожал плечами. — Снотворное. Ничего опасного. Просто хотел помочь. Ему стало слишком... тревожно, если ты понимаешь, о чём я. Он не спеша встал. С тем мерзким достоинством, с каким встает человек, уверенный в своей безнаказанности. — Отдохни, Фёдор. Твоя привязанность мешает тебе быть объективным. — Вон, — Голос Фёдора стал слишком надломленным. Будто тот был на грани истерики и был готов задушить Мори прямо здесь и сейчас. — Сию же минуту. Мори остановился у порога, бросил последний взгляд на Осаму — долгий, скользкий, точно нож по коже — и ушёл. Только когда дверь за ним захлопнулась, Фёдор подошёл к койке. Осторожно, словно боялся спугнуть. Наклонился. — Дазай?.. Тишина. Увидев перед собой врача, Осаму сразу отвёл взгляд в сторону и отодвинулся. Он, свернувшись калачиком, прятал лицо. Будто защищался от невидимого удара. Но Фёдор знал: это был удар. Вопрос лишь в том, что именно Мори успел сказать. Или сделать. И почему Осаму больше не мог смотреть ему в глаза...