48%

Дазай болтался на краю больничной койки, размашисто размахивая ногами, словно первоклашка на перемене, которому строго-настрого велели сидеть спокойно. Напротив него, сложив ноги в аристократическую позу и не отрывая взгляда от блокнота, восседал Фёдор — точный, как метроном, и холодный, как московская зима. Сцена почти зеркалила день их знакомства — с той разницей, что тогда один был врачом, другой — пациентом. А теперь... теперь они больше походили на двух старых знакомых, вечно подтрунивающих друг над другом, словно подростки в курилке. Хотя обсуждали они, мягко говоря, не самую весёлую тему. — Я ведь извинился, Дазай, — пробормотал Фёдор, устало постукивая ручкой по обложке блокнота, будто пытался вбить себе в голову терпение. — У меня было слишком много дел. — Это непрофессионально! — с драматизмом оперного тенора взвыл Дазай, театрально хватаясь за грудь, как будто его только что ударили ножом предательства. Хотя, если честно, он действительно чувствовал себя... ну, как минимум, забытым. — Это как вообще понимать? Ты хочешь сказать, что у тебя было слишком много других пациентов, поэтому ты забыл обо мне? Представь: очередь в супермаркете, а кассир просто уходит, забыв о последнем покупателе! — Или просто закрывает кассу, — фыркнул Фёдор, не поднимая глаз. — Фёдор, ты прекрасно понимаешь, о чём я, — возмутился Дазай, на этот раз уже без лишнего пафоса. — Это не просто безответственность, это почти... измена. Психиатрическая, но всё-таки! Я чувствую себя девушкой, которой изменили прямо на глазах! — А ты сам-то способен понять простые вещи? — без капли иронии отозвался Фёдор. — Один мой пациент впервые за много недель поел. Сам. Без угроз, уговоров и без того, чтобы медбрат запихивал в него кашу с ложки, как в гуся на убой. Это прорыв. И я не мог его проигнорировать. — Поел, говоришь? — протянул Дазай с прищуром, в котором сочетались язвительная зависть и лёгкий сарказм. — Ну ты и находишь себе развлечения... Странный ты, Фёдор. — У него серьёзные расстройства пищевого поведения, — вздохнул Фёдор, потирая переносицу, как будто только что провёл дежурство на двадцать семь часов, а не поговорил с Дазаем пару минут. Да, настолько он выматывал врача. — Я, между прочим, не должен делиться с тобой информацией о других пациентах, но ты должен понять: я не игнорировал тебя. Не забыл. Тем более, как ты говорил, «не изменил». Я просто физически не мог разорваться. — А что мне тогда сделать, чтобы ты обратил внимание? — выпалил Дазай резко, почти срываясь. — Вены вскрыть? Прямо здесь, на чистом белье? Фёдор дёрнулся — еле заметно, но достаточно, чтобы Дазай почувствовал укол вины. Врач прищурился, будто пытался заглянуть пациенту в душу, затем резко уткнулся в блокнот и начал лихорадочно строчить, царапая страницы как разъярённый каллиграф. — Так сильно хочешь моего внимания? — пробормотал он, уже не столь уверенно. — Ну... не то чтобы... — сник Дазай, тут же ощутив, как горячая волна глупости облила его с ног до головы. Сказанул лишнего, однако, и лишь со временем понял свою ошибку... — Это я... преувеличил, прости. Но, честно, мне тебя не хватает. — А вот тут поподробнее. Дазай обречённо выдохнул. — Я думал... Ну, что у нас будет ежедневные терапии, — сказал он с ноткой смущения. — Я — тут, ты — приходишь. Мы говорим. Пусть даже не по делу. Просто... говорим. Как будто мы не в психушке, а на какой-то очень странной, замкнутой светской вечеринке. — Дазай, ты в психиатрической больнице, — безапелляционно отрезал Фёдор. — Это не ночной клуб. — А хоть бы и был, — проворчал Осаму. — Понимаешь, я просто хочу, чтобы со мной поговорили. Не допросили, не зафиксировали, не выписали, а просто... поговорили. По-человечески. Улыбнулись, может быть. А не смотрели, как на подопытную крысу, которая вот-вот укусит. Фёдор вздохнул. — Тогда расскажи мне, что ты чувствуешь. Дазай несколько секунд молчал, затем тяжело уронил взгляд на пол. — Скуку. Густую и затхлую, — прошептал пациент мрачновато. — Все эти белые стены, воздух, пропитанный лекарствами, и тишина, которая давит... Я, между прочим, ушёл на прогулку не потому что бунтарь, а потому что просто сходил с ума от безделья! — он театрально всплеснул руками. — Вы же меня тут не лечите, а консервируете! — Скука — частый гость в таких заведениях, — флегматично отозвался Фёдор. — Но это всё-таки больница, не пансионат на золотистых берегах. — А я вот вчера озеро у вас тут приметил. Чем не курорт? Только почему-то мне гулять по двору нельзя. Вдруг, мол, залезу на дерево, или кинусь в пруд. Вы из меня делаете какого-то безумца! — Ты спрятался в шкафу директора, — напомнил Фёдор с усталой интонацией. — Понимаешь, в чём дело? — Это был крик души! Шкаф был единственным укрытием от тоски! Фёдор молча смотрел на него пару долгих секунд, потом наконец-то отложил блокнот и, будто со вздохом судьбы, бросил: — Ладно. Устроим тебе прогулку. Так уж и быть. Дазай оживился моментально, будто в его вену влили несколько кубов кофеина. — Ты серьёзно? Это не шутка? — Только под моим присмотром. Ни деревьев, ни ныряний в пруд. Попробуешь — запру в подвал. И выброшу ключ. — Клянусь, буду паинькой! — заверил его Дазай, сияя, как ученик, которому впервые дали подержать указку. — Кажется, начинается нечто по-настоящему интересное! *** Двор больницы оказался неожиданно живописным — словно кто-то на спор пытался опровергнуть утверждение, будто всё лечебное пространство непременно должно быть бездушным, серым и унылым. Узкие, неровные тропинки извивались, как нерешительные мысли, пробираясь сквозь клумбы, полные цветов, названий которых Дазай не знал и знать не стремился. Одни казались тонкими и горделивыми, с вытянутыми лепестками, как пальцы балерины, другие — крошечными, будто природа забыла их дорисовать. Цветы были высажены с такой геометрической точностью, что невольно возникала мысль: может, у ландшафтного дизайнера был пунктик на симметрию. Посреди двора уютно приютился крохотный пруд, к которому вели дорожки, выложенные камнями, местами вросшими в землю — как будто больница решила всё же пойти на компромисс между эстетикой и бюджетом. В пруду плавали две рыбы. Или одна, но очень шустрая. Скамейки стояли у каждой тропы, будто стражи покоя, и на некоторых, подперев голову рукой, мирно сидели пациенты. Остальные, мерными шагами, неспешно прогуливались, будто специально тянули время, чтобы не возвращаться в стены, что пахли таблетками, хлоркой и собственными страхами. — Тише шаг, Дазай, — негромко напомнил Фёдор, держа его за руку так крепко, будто тот был не пациентом, а воздушным шариком, который вот-вот вырвется и улетит в небо, уносясь к своим экзистенциальным ветрам. — Ты ещё поводок мне купи, — буркнул Дазай, не вырываясь, но изо всех сил стараясь сохранять независимость хотя бы в интонации. Когда они добрались до одной из скамеек, что стояла в тени какого-то вечноцветущего куста (по мнению Дазая — «неопознанного зелёного чуда»), Фёдор, не говоря ни слова, сел, и жестом пригласил Осаму последовать примеру. — Ну, что, — протянул он, открывая блокнот, — прогулялись. Теперь давай немного поговорим. — Вот оно, — прошептал Осаму, закатывая глаза, — начинается шоу «Говорим по душам». — Мне бы хотелось вернуться к тому, что ты говорил раньше, — начал Достоевский с той самой ровной интонацией, которая могла бы принадлежать либо священнику на исповеди, либо маньяку на первом свидании. — Почему для тебя так важно моё внимание? Неужели сам факт, что ты не был сегодня первым в списке, стал почти трагедией? Дазай усмехнулся — коротко и натянуто, будто улыбка его споткнулась на выходе. — Сам не знаю, — бросил он, отворачиваясь и устремляя взгляд куда-то вдаль, туда, где пруд отражал небо. Улыбка, что до этого едва держалась на лице, медленно растворилась. Всё в его лице сразу померкло, словно данная тема его слишком задевала. Он будто отстранился, но не телом, — а душой, что сейчас явно напряжена. Фёдор не стал давить. Но в воздухе осталась та самая тишина, что возникает между вопросом и раной. — Почему ты так боишься быть не замеченным? — задал он второй вопрос, но уже мягче. В тот самый момент где-то за спиной раздался легкий, хрустящий треск сухих веток. Они оба резко обернулись, и перед ними возник мальчик — точнее, юноша, худой до прозрачности, с длинными волосами, которые он тщетно пытался заплести в косу. Фёдор, заметя паренька, нежно улыбнулся, будто бы те были знакомы несколько бывалых лет. — Добрый день, Сигма, — отозвался Фёдор, слегка приподнимая бровь. — Ой! — ахнул Сигма, уставившись на сидящего рядом с врачом парня. Он указал на Дазая. — Это же ты! — Ты его знаешь? — спросил Фёдор с любопытством, впечатывая пристальный взгляд в Осаму. — Ну… как сказать, — протянул Дазай, и по тому, как он это произнёс, было совершенно непонятно: понравилось ли ему в конце концов знакомство с этим парнем. Фёдор удивлённо распахнул глаза. — Когда? Неужели... — Он зашёл ко мне в палату, — отозвался Сигма слегка неуверенно. — Когда я обедал, он... постоял там несколько минут, потом извинился и ушёл. Правда, я до сих пор не понял, зачем он ко мне залез... — ДАЗАЙ! Осаму, услышав грозный голос Фёдора, скукожился и начал нелепо протестовать, мол «ничего подобного не было, это галлюцинации», но когда Достоевский слегка щёлкнул его по лбу, давая понять, что не поверит в этот бред, Дазаю лишь пришлось смириться, что этот несчастный парень с РПП его нагло подставил! Мог ведь сделать вид, что те не знакомы! В этой больнице, несмотря на общую атмосферу легкой отрешенности, существовало одно негласное, но строго соблюдаемое правило: «пациент не должен входить в чужую палату ни при каких обстоятельствах». Неважно, были ли они закадычными друзьями, бывшими соседями по району или просто двумя душами, оказавшимися на одном этаже — каждый должен оставаться в своей ячейке, будто в аккуратной соте улья. Даже если лечащий врач заболевал и его заменяли, замена обязана была представиться и стучать — не раз, не два, а минимум трижды, словно прося разрешения у самой тишины. И тут… Дазай. В своём вечном амплуа покорителя личных границ и бунтаря против всяческих «нельзя», он без зазрения совести ввалился в палату Сигмы посреди его первой за несколько недель, героически съеденной без помощи, трапезы. Сигма, бедняга, только научился держать ложку уверенной рукой и не ждать взгляда с укором от медбрата, как в его пространство ворвался человек-ураган — Осаму Дазай собственной персоной, и весь обед, и вся его новообретённая независимость полетели к чертям. — Сигма, прости этого болвана, — с врачебно-вымученным вздохом начал Фёдор, вонзив в Дазая испепеляющий взгляд, тот самый, от которого молоко может скиснуть прямо в стакане. — Он новичок. Правила пока не выучил. Или проигнорировал. Как всегда. — Я понял! Всё в порядке! Вам не о чем беспокоиться! — Сигма, как солдат на построении, вскочил и замахал руками, пытаясь растопить неловкость. Дазай смерил его внимательным взглядом, будто решал, насколько этот новенький наивный и насколько далеко можно зайти. Ответ на оба вопроса был: очень даже. — Так вот с кем ты мне изменил... — произнёс Осаму с медленным, тягучим надломом в голосе, как актёр из дешёвой дорамы. — Ты проводишь с ним те самые вечера... — Изменил?! — переспросил Сигма, с лицом белее больничных простыней. — Вы… вы же… вы же врач и пациент! — Мы с Фёдором были в отношениях. Правда, уже в бывших, — невозмутимо уточнил Дазай, и бодро толкнул Фёдора в бок, от чего тот дёрнулся, как от удара током, и вспыхнул, словно свеча в ночи. — Он несёт полную ересь! — выпалил Фёдор. — Никаких отношений! Дазай, наслаждаясь ситуацией, аккуратно прикрыл лицо рукавом больничного пальто, словно пряча смех, но в глазах уже плясали черти. — Да что ты, Фёдор… — начал он вкрадчиво, с убийственным спокойствием. — Ты забыл, как мы… в кабинете директора… как ты прижимал меня к столу? Делал… ужасно непрофессиональные вещи... Даже сам директор может подтвердить, что мы находились там... Сигма — чистый, доверчивый, как щенок — округлил глаза, переводя взгляд с одного на другого. По его лицу скользнула искренняя паника. Дазай почувствовал запах победы. — А как ты стонал моё имя! Так громко, что медсёстры потом смотрели на меня с... интересом, пытаясь понять, что во мне нашёл сам Фёдор Михайлович! Сигма взвизгнул. Он и не знал, что может издать такой звук. А щеки его стали цвета свежего томата. Фёдор лишь опустил взгляд, уткнувшись в собственные колени и начал медленно массировать виски. — Сигма, не верь ему, ради всего святого. Он эдакий энергетический вампир, что питается твоей детской наивностью. — Понимаю... — простонал Сигма, но всё ещё не уверенно. Дазай тем временем тихо захохотал, уткнувшись в рукав. Слёзы смеха запрыгали в уголках его глаз, а он, вцепившись в скамейку, прохрипел: — Боже, Сигма, ну ты и простофиля! Если я скажу, что спрятался в шкафу у директора, чтобы подслушивать врачебные собрания — ты и в это поверишь? Сигма пару секунд судорожно моргал, потом улыбнулся с виноватой неловкостью и почесал затылок: — Ага... ну, конечно, не поверю... — А стоило бы, — мрачно вставил Фёдор, и вдруг поднял голову. В небе, беспечно, словно забывшие о гравитации, кружили голуби. Дазай тоже поднял взгляд — но не в небо. На третьем этаже, прямо в окне над ними, он заметил мужскую фигуру. Высокий, худой силуэт стоял, скрестив руки, держа сигарету. Мужчина не скрывался. Напротив — когда Дазай поймал его взгляд, тот лениво улыбнулся и… помахал рукой. Как старый знакомый. Или как хищник, нашедший свою дичь. — Ох. Приветик, — выдохнул Осаму и помахал в ответ. Фёдор, заметив его жест, резко обернулся и увидел Мори — директора больницы, что спокойно стоял у окна и смотрел вниз, будто наблюдая за театральной постановкой, где ему давно наскучили актёры. Его улыбка была тонкой, почти ножевой. Фёдор помрачнел. — Пошли, Дазай, — резко сказал он, схватив того за локоть и поднимая со скамейки. — Прогулка окончена. — Ой! Полегче с руками, ты же не директор… пока, по крайней мере, — проворчал Дазай, но позволил увлечь себя прочь. Сигма, окончательно сбитый с толку, поплёлся следом, как утёнок за своими странными, шумными родителями. А наверху, у окна, Мори затянулся в последний раз, лениво выдохнул дым и пробормотал себе под нос: — Да, и тебе привет, Дазай... И захлопнул окно.