Сказка – сердцу ласка
1 мая 2025 г., 09:16
— Любо-любо, — радовался Берендей, разглядывая «обновку», да на себя примеряя. — Как по мне сшила, сношенька разлюбезная. Ишь, глазёнки-то вострые, намётанные.
Ваня поклонился ещё раз. Он чувствовал себя таким измотанным, будто и вправду всю ночь рубаху шил да украшал. На деле же его утомлял свой наряд, неудобные тесные сапожки, кокошник, который норовил перевесить буйную голову на шее.
— Рада угодить, батюшка, — поклонилась «Василиса». Он вспомнил, как утром, ни свет, ни заря в окошко влетела работа Лукерьи. Рубаха оказалась несвежая, золото, что было на ней, послетало, да и завернуть в неё можно было пять Берендеев…
— У повара главного выкрала, — покаялась потом нянюшка. — Вернуть надобно.
Узнав про поступок Демьяна, Лукерья так и ахнула, а потом снова заругалась на Василису:
— Ох, девка глупая, от своего счастья отказывается! — И отвернулась.
— Что ж. — Берендей огладил бороду. — Порадовала, невестушка. Есть у меня к тебе ещё порученьице…
— Акулина! — вскрикнула Дарья, поднявшись из-за стола, рванула на кухню. — Ну-ка, покажи, где медовуха у нас стоит! Там запасов, кажись, на свадебку-то уже не хватит! Всё его царское оборзейшество приговорят…
— Баба, — хмыкнул Берендей и снова обратился к Василисе. — Слыхали мы тут, что брат твой, Василиса, готовит кушанья так, что язык проглотишь. А вот про тебя ничего такого не слышали…
— Что ты, царь-государь! — вскинулась Лукерья. — Василисушка-то наша как пчёлка по кухне витает, поварят всех гонит, такое выкомаривает, что…
— Вот и хорошо, — перебил Беренедей. — Тогда велю тебе, Василисушка, пельменей к завтрему налепить. В одиночку. Да не горшочек, а так, чтобы на всех хватило для первой трапезы хотя бы. Ну что, справишься?
Иванушка заулыбался, заблестел личиком, словно блин масленый.
— Эта забава по мне, царь-батюшка. Да только дозволь попросить тебя?
— О чём же?
— Запри кухоньку, да не пускай ко мне ни единого поварёнка. Сделаешь?
— Сделаю, — пообещал Берендей, улыбнувшись. Но улыбка его как-то разгладилась, когда заслышал он далёкий, но зычный голос жены:
— Ты, царь-батюшка, меру-то знай… меру!
***
Как заперли кухню царскую, как наступила ночь, так и снял с себя Ванюша сарафан, кокошник и даже рубаху сдёрнул исподнюю. Под ней уже были надеты штаны простые, да рубашка мужская. Чтоб движений не сковывала, чтобы рукава не болтались, в муку не лезли… И принялся он за дело. Тесто на ключевой водичке месить, что пуха касаться. Мясо парное, свежее, рубить, что масло резать. Однако ж, не управился Ваня ни за час, ни за два… почитай, лепил, пока самый первый петух не пропел, все доски да блюда пельменями усеял, бери, да вари утром, потчуй. Сон одолевал, что молоко, да нельзя, нельзя спать. Из последних сил надел Иван женские вещи, пригладил кое-как косу под кокошник… И вздрогнул, когда услыхал: — Ну как ты, солнышко ясное? — в окошко, не делая никаких усилий, снова влез Демьян. — Беспутный, напугал, — замахал руками Ванька. — Давеча ли ты тут? — Только вот подошёл… А ты? Умаялась, отрада моя? — Да, — признался Ваня и устало прикрыл очи. — И в муке, гляжу, перепачкалась вся, — усмехнулся Демьян и, подойдя, махнул перстом по щеке его, стерев мучную пыль. И предложил: — Хочешь, в баню тебя провожу? Там никого сейчас. — А пойдём, — согласился Иван. — Мысли путались, и он вдруг сказал. — Что ж ты, как кот по крышам ходишь ночами? — А так, за рыбкой золотой охочусь, — усмехнулся Демьян и вылез в окно, спрыгнул на землю. — Да как же я? — растерялся Ваня. Не будь он одет в сарафан, спрыгнул бы также легко, как и сын Берендея. Но в этаком наряде как? — Поймаю, любушка, — пообещал Демьян. — Прыгай. И поймал ведь, правда. Сильные руки, а ласковые. Прижал к себе Ваньку и зашептал в ушко: — Дождаться не могу, как после свадьбы тебя вот так же на руках в опочивальню отнесу. И целовать буду как тогда, на рассвете. Помнишь ли? — Да, — сомлел Ванечка. Кровь взметнулась жаром, и горько стало. Демьян-то думал, что Василису целовал, и что сейчас сестрицу Ивана на руках нёс, а о нём даже и не помышлял так. — Люблю тебя, — шепнул Ваня, чувствуя, что есть у него один раз, когда можно высказать это. — Так люблю, Дёмушка, что душа заходится. — Звёздочка, — отозвался Демьян и поцеловал — крепко, нежно. В бане Ванька, тяжело дыша, всё тряпьё с себя скинул. Та, с ночи натопленная, не остыла ещё, но тёплая вода успокоиться не помогала. Демьян опустил его — «её» возле бани на землю, волосы пригладил и сказал, что возле отраду свою подождёт, чтобы обратно проводить. Ваня плескался под тусклым светом лучины, когда скрипнула дверь. Он замер — голый, пристыженный. Сердце в пятки ушло, когда узнал шаги. — Ты уж прости, любушка, — шепнул Демьян за его спиной. — Я очей-то не разомкну, не стану глядеть на тебя, коли обычай такой, но позволь коснуться, поцеловать плечико твоё белое. Коли прогонишь — пойду прочь, что пёс паршивый, стану смиренно у бани ждать, как и пообещался. Иван застыл. Уста бы разомкнуть, прогнать Демьяна, а не мог. — Поклянись, что глаз не откроешь, — попросил тихо. — Солнцем клянусь, что в косе твоей горит, — пообещал Демьян. И Ванька, выдохнув, сам сделал шаг назад, не оборачиваясь, ощупью взял руки его в свои, устроил на плечах. Губы обрушились дождём, ливнем. Демьян зарывался носом в его волосы, целовал шею, плечи, поглаживал руки… и ничего не смел больше. Ваня расхрабрился, обернулся и увидел — не соврал жених Василисы. Веки его были плотно сомкнуты. И Иванушка осмелился, потянулся к шее, поцеловал. И ещё бы целовал, если бы не взмолился Демьян: — Пусти, звёздочка моя, а не то ума последнего лишусь. Иван отпустил. Разом заледенело сердце, натянул одежду кое-как. Что ж за дурак он такой, как в сказках, бывало, Лукерья кликала. А коли не сдержал бы Демьян обещания, распахнул бы очи… Лель, пресветлый и превеликий Лель, что же он делает? Вернулись к кухне молчаливые и чуть смурные оба. Демьян, словно и не чувствуя веса его, подсадил «наречённую», и Иван влез на место, будто не уходил никуда.***
— Ну, невестушка, ну, сношенька, угодила, так угодила, — нахваливал пельмени Берендей. Иван пробовал, те и вправду на славу удались. Да только ему кусок в горло не лез, всё на Демьяна поглядывал. — Рада потчевать, батюшка, — поклонился он. — Потчевать рада, говоришь? Ну тогда ещё одно порученьице тебе дам, пожалуй. Ивану стало плохо. Да уж, ну и свёкор сестрице достался! А Берендей продолжал: — Яви мне то, не знаю, что. Диво дивное, чудо чудное, вроде обыденное, да на свете небывалое. Сможешь? — Что ж за загадки такие, царь-батюшка, — вступилась Лукерья. — Ты уж прости, но невеста чем ни люба, чем ни хороша? И рубашки шьёт — загляденье. И пельмени лепит — сами в рот прыгают. О каком же диве дивном-то речь? — А вот пущай, мамушка, дитятко твоё и решит, что за диво это будет, — улыбнулся Берендей и снова принялся за пельмени. Добавил только напоследок: — Коли сложно так, то уж хорошо, дам не день сроку, а до свадебки самой. Думай, Василиса. Думай.
