Всякой сказке бывает конец
1 мая 2025 г., 09:30
Не смыкал Ванечка глаз две ноченьки. Не знал, чем царю Берендею угодить. Чем порадовать того, кто царством правит? Чем удивить? И не просто дивное должно быть что-то, а такое, чтоб не встретить нигде, не увидеть, да вместе с тем будто обыденное.
Лукерья с Настасьей все их сундуки дорожные перерыли, ища безделицу хоть какую. Всю дружину с ними прибывшую перетрясли. И ничего.
— Ничего, Ванюшка… ты не тревожься уж, — уговаривала Лукерья. — Батюшка твой весточку прислал. Сюда едет, да блудную невестушку нашу везёт. Дён-два, и тут будет. А про диво пущай уже Василиса думает.
Ёкнуло у Вани сердце. И за сестру обидно стало, что изловили всё-таки, и за себя тоже. И за Демьяна. Против сердца не пойдёшь, не полюбит его никогда Василиса, как он полюбил. И не откроешься ведь. Не скажешь. Опротивеет он тогда Демьяну, и думать тут нечего.
Ванечка, в доме родимом проживая, отшельником себя чувствовал. Вроде и рекли жрецы, что боги его таким сделали, что Лель сам постарался, да только не вызывал он радости ни у батюшки, ни у матушки. Сестрица родная понимала только, Лукерья голубила, как скажет чего отец, да девки и парни дворовые жалели — разговоры он слыхал. Только не легче от этого было.
И несправедливо как — был бы Ванька хоть самой пропащей девкой, а мог бы обольстить, ублажить, ноченьку одну с Демьяном провести…
Да не изменишь тела. И души не изменишь.
Полдворца их на перси Настины смотрели, чуть слюной не капая. А Ваня глядел, что на скульптуру. Вроде красивая, а в груди ровно мрамор вместо сердца. Зато один взгляд Демьяна — и оживало, билось окаянное.
***
Приехал Святогор с Василисой, и будто забыл Берендей про диво дивное. Батюшка, кажись, весь двор с собой привёз, всех мамушек-нянюшек, невестиного приданого, разве что матушка с Андрейкой остались дома. Что тут началось! Забавы, да пляски, охота, да ярмарки. Все пили, гуляли, веселились, поздравляли молодых. И казалось даже Ване, что оттаяла Василиса, что веселее глядит, чаще говорит с Демьяном. Демьян, надо сказать, и о Ване не забывал. Всё развлечь пытался, втянуть в забавы молодецкие, вот только Ванюша чувствовал, что внутри него будто пустошь выжгли… Карачун приближался, и порешили свадебку раньше играть. Не выдержал тогда Иван, с сестрой поговорить решился. — Что ж, люб он тебе нонче? — спросил Василису со злостью какой-то. — А ежели люб? — подбоченилась сестра. — А Илья как же? Клялась, божилась… Он не боялся, что сестра его ударит. Что накричит. Заслужил ведь. Против устоев всех пошёл, это ведь как занозу болючую трогать, да глубже её вгонять. Но Василиса улыбнулась, по макушке его играюче треснула и пропела почти, что, дурак, мол ты, Ванька, а не царевич. А потом выпорхнула птичкой из опочивальни своей, напевая что-то. Иван так столбом стоять и остался. Помирился потом, конечно, с Василисой и про диво дивное ей напомнил, коим надо будущего свёкра поразить. — Поразится, — пообещала невеста. — И он, и батюшка наш… такое диво преподнесём, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Лукерья Ваньку жалела, не открыто, не явственно. Но замечал он взоры нянюшкины и умел их понимать. Глянула, как рукой по голове погладила. Так уж вышло, что родная матушка редко гладила, а Лукерья… куда деваться, коли с малолетства вырастила. Не выдержал он, спросил. — Знала ли ты, где сестра? — Знала, — покаялась нянюшка. — Да только не я её выдала. Так надобно было, Ванечка. — Для чего? — Ванька зубы сцепил, рявкнуть захотелось, что псу злобливому. — Привезли меня сюда, в тряпки разодели, ты ведь батюшку подговорила. — Я, — вздохнула Лукерья. — А мне теперь, что в землю, что в омут. — Не надо тебе ни в землю, ни в омут. — Лукерья подзатыльник отвесила. — Ты хоть до свадьбы с омутом своим подожди, охальник. А потом топись, коли захочется тебе… да только знаю, что не захочется. Может, и правдивы были её слова. Сковал Иван душу свою обручами железными, запер на замки. Не быть ему с Демьяном, да и ни с кем, видать, не быть. Ну и ладно. Зато сестра счастлива. Щебечет соловушкой. Хотя, может, тоже на сердце тяжело? Благо, не тронули Илью, видимо, не распознал батюшка, за кого Василиса собиралась. Оно и к лучшему. Свадьбу до карачуна играть решили. Незачем злого духа, что на земле царствовать будет, гневить. Так жрецы сказали. И Ванечка себе велел, что переживёт свадебку, а потом возвернётся с отцом и Лукерьей домой. И, может, забудется всё. Заплавится. Зарубцуется такой коркой, что и не отскрести.***
По обычаю отец с братом невесту до места, где жрец стоял, провожали. А жениха — сёстры, либо невестки. Благо, не было у Демьяна ни в тех, ни в других недостатка. Ванечка стоял, да глядел на него, глаз не сводил, зная, что не смотрит на него самого никто. И народа не было почти, как по традиции велено — только близкие. И Василиса богато одетая, вот от кого глаз не оторвать было. Кокошник серебром да золотом вышит. Сарафан каменьями украшен, рубаха белая, что снег за окошком… — Ну, Василисушка, ну, сношенька, порадуешь ли меня дивом? — спросил Берендей. Он рядом со жрецом стоял, который обряд проводил, приосанился на Демьяна глядя. — Мне одной не порадовать, царь Берендей, — молвила сестрица. — А вот с сыном твоим порадуем. — Ишь, вместе что удумали, — подала голос одна из сестёр Демьяна. И ахнула. — Неужто… — Что ты, что ты, — замахала руками Василиса. — Ты о том, даже думать не смей. Да и какое то диво? Вон, полный двор «див» таких, а мне ещё рано. Молодая, погулять хочу. — Ты растолкуй уж, — пихнул Берендей сына. — А то гляди, коли внуки, так я кварту выпью — не поморщусь! — Тебе бы всё выпить, — одёрнула его жена. — На свадьбу-то оставь. — Не надо на свадьбу, матушка, — проговорил вдруг Демьян. Тихо вроде, а услышали все. И замерли. — Не обженят меня с отрадой моей. Не делается так. — Это как же? — ахнула Дарья. И вдруг взвыла тоненько: — Что удумал, беспутный?.. — Да то, о чём и ты, матушка, и ты, батюшка, завсегда знали. — Демьян поморщился. — Ты о чём толкуешь, Демьян? — услышал Ваня голос отца. — А о том, что нечего сердце ни мне, ни Василисе пополам рвать. Не разменные монеты мы. Помириться хотите? Так это и так сделать можно… А у меня другая отрада. Не Василисой звать её. Уж не серчай, царь-Святогор, что не дочь твою, а сына в наречённые себе прошу. Вспыхнули у Ивана щёки. Вспомнилось вдруг, что пока ходил он тут в сапожках сафьяновых, да нарумяненный, Дёмушка как его только не звал, но ни разу по имени не окликнул. Будто знал, что не Василиса пред ним. Так и есть. Подошёл к нему Демьян, в глаза заглянул и проговорил степенно-спокойно: — Что ж ты, солнышко моё золотое и ясное, молчишь? Али разлюбил меня, Ванюша? — Ванька! — вскрикнул Святогор. И крик этот будто сам того к Демьяну в руки толкнул. Прижался Иван. Застучало сердце — больно, неверяще, а вместе с тем так, что все железные обручи да замки спали. Какая там кожа загрубевшая? Живое, бьющееся… — Это что ж? — крякнул Берендей. — Дива ты просил, батюшка? Так вот диво тебе. Люблю его. Лель это мой. И запретить не сможешь. Тебе жрецы при рождении сказали — не переделать, не перекроить, чай, не рубаха я, неладно скроенная, да сшитая. — Ах, ты! — начал было Берендей, да и Святогор к Ванюше двинулся, но тут вышла вперёд Лукерья. Глянула так, будто хлыстом обоих царей огладила. — Что ж вы делаете, окаянные? — запричитала. — Почто жизни детей губите? Как Ваньку в платье переодевать, так тебе и ничего, Святогорушка. А тут, глянь, застыдился… — И то верно, — выступила Фёкла. Пальцем Берендею погрозила. — Не дам Дёмушку забижать. Али забыл, царь-батюшка, как я объяснять-то могу? — Срамота! — вскричал Святогор. — Ты о сестре бы подумал, окаянный?! Ты ж опозорил на весь свет, жениха увёл… — Какого это он жениха увёл? — подала голос доселе молчащая Василиса. — Никогда я за Демьяна замуж не собиралась, это ты всё решил, царь-государь. Вот мой суженый, — указала она на Илью, что поодаль стоял. — Коли хочешь казнить — так всех казни. Да лучше помилуй. А там, глядишь, так и быть, честным пирком, да за свадебку! — Что делается? Что делается? — взвыл Берендей. — Да за что ж дети родителей на посмешище выставляют? — Не ропщи, — проговорил вдруг жрец. — Это вы с богами играете, судьбу смешите, да только она вас перехитрит. Боги две пары видят, у которых всё полюбовно, да по согласию. А вы мешаете. Никогда то, что силой заключено было, добра не принесёт. Мира хотите? Так разрешите торговлю в городах да сёлах друг друга. Обычаями поделитесь. Чарки поднимите. А не детьми расплачивайтесь за то, что не то, что они, даже не вы совершили. — Но как же… а пир? — пискнул Берендей. — Я лучшую медовуху выставить повелел! — Этому всё б медовуха, — взвыла Дарья. А потом ноженькой топнула. — А и правда вся. Нечего пиру пропадать. — Народу что скажем? — взвились оба царя. — А то и скажите, — вступилась Фёкла. — Мир заключён. Народу надо, чтоб у них в амбарах пшеница водилась, да хворь в семьях не приключалась. Чтобы сыновей, братьев, да мужей на войну не уводили. А кто там, да на ком для того женился, али нет, им и вовсе знать не надобно. — Диво так диво, — поник Берендей. — Тьфу ты! В жизни больше ни одной рубахи не попрошу — она всему начало.***
— А ведь это ты всё придумала, нянюшка, — понял вдруг Иван. — И сестра твоя, видимо, помогла ещё. — Что уж теперь скрывать, — хмельно разулыбалась Лукерья. — Да только видела я, Ванюша, какими глазами ты глядел, когда Демьян на сватовство приехал. И его глаза тоже видала. Василиска хвостом крутила как кошка, другой бы обозлился, а этому всё ровнёхонько было. Лишь бы ты рядышком. Васька тоже — девка беспутная. Влюбилась в Илью, да что поделать. А тут батюшка ваш… шкодник тот ещё. Развести их задумал и тебя счастья лишить. Да только я вас с первых дней вынянчила. У самой деток-то не случилось, а вы мне — родные. Как же могу родных ребятишек несчастными сделать позволить? С Фёклой словечком перемолвилась, и придумали мы… Ты уж прости, что в платье тебя рядить пришлось, но нужно было знать мне, что и правда люб тебе Демьян, что он сам тебя не обидит. — Дак и он всё знал, получается? — почесал Ваня рыжую макушку. — И Василиса, и он. А как же? Вот только за то, что в баню к тебе сунулся, хворостиной бы… да ладно уж. И ступай уже. Заждался тебя охальник этот! Заалел Ваня ланитами, обернулся и увидел, что и вправду стоит на выходе из зала тронного Дёмушка. Кинулся к нему, что птица, силу в полёте набирающая. Пошли они прочь от весёлой, гудящей, пьяной толпы. Демьян его вёл окольными путями какими-то, видать, чтоб ни одной души живой не попалось. А оказались они в Ванькиных покоях всё равно. — Погляди сюда, — позвал Демьян и к окошку его подвёл. Там сыпал снег, сугробы наметал. А небо всё звёздами усеянное было, будто сказочное. Залюбовался Ваня. — Ты уж не серчай, — тихо молвил Демьян. — Знаю, что душу твою бередил да мучил, знаю, да только нельзя иначе было. Боялся напугать тебя, боялся, что намыслил всякого… — А я-то как боялся, — признался Иван. — В бане особенно. — Чего? — запнулся Демьян словом. — Неужто, что я… — Что ты глаза откроешь, — поведал Ваня. — Меня увидишь да презирать будешь. — Не рехнулся я чуть в бане той, — хохотнул Демьян. — Ну и подсматривал слегка… Ваня к нему развернулся и поцеловал. Почувствовал, как обхватил его Демьян и выдохнул так, будто самую красоту нашёл. — Небо звёздное видал? — шепнул Демьян в поцелуе. — Видал, — кивнул Ваня, пальцами зарываясь в тёмные волосы. — А что? — А то, что пока ты в моих руках, звёздочка, не надобно оно мне вовсе. Целовались незнамо сколько, пока Иван тяжело дыша, не отстранился, чувствуя, как уста горят. — Карачун скоро, — проговорил тихо. — Мрак, лёд, да холод лютый. — Не бойся, солнце моё, — ласково заговорил Демьян. — Нас сам Лель сердцами повенчал. Растопим лёд, мрак прогоним, да и в холоде согреемся. Только ты уж не уходи от меня никогда. Не уйдёшь? Прижался Ванюша снова. Шепнул Дёмушке своему что-то, а потом… А потом сказке — конец, а жизни их — только самое начало.
