(позволь мне прояснить) Каждая версия истории заканчивается тем, что тебя убивают

Первый раз, когда Юджи изгоняет проклятие, это... Его кулак, врезающийся в брюхо клубящейся массы извивающейся плоти. Двойной взрыв. Тихий распад. Это легко. Второй раз — тоже. И третий. После шестого он сбивается со счёта. Годжо бросил его в заброшенное здание — старую больницу — кишащую проклятиями, и тут же исчез. Юджи уже лучше чувствует проклятую энергию, хотя остаточные следы всё ещё требуют концентрации, но он столько раз играл с этим человеком в самую жестокую в мире игру «кошки-мышки», что понял: Годжо Сатору, который не хочет, чтобы его нашли, не найдешь. По крайней мере, Юджи — точно. Неважно. Ему не нужна помощь, не для такого. После месяцев сражений и погони за тем, кого нельзя коснуться, а уж тем более ранить, Юджи слишком рад возможности впиться кулаками во что-то плотное, мясное, хрупкое. Он игнорирует тихое урчание одобрения в голове. Сукуна не впечатлён техникой Кулак Дивергенции — скорее наоборот. Но ему нравится насилие. Нравится, что Юджи нравится насилие. И одного этого достаточно, чтобы разжать кулаки и размахивать белым флагом. Может, Юджи и поддался бы искушению, если бы речь шла о людях — даже о тех хулиганах, которых он колотил в средней школе. Но терять нечего, вымещая всю свою злость на этих тварях перед ним. — Доктор... — стонет проклятие, прилипшее к потолку, с неестественно изогнутыми конечностями и лицом, наполовину скрытым прядями густых чёрных волос. Оно почти человеческой формы, и Юджи уже усвоил: такие обычно умнее и опаснее остальных. Оно всё равно умирает быстро — голова раскалывается от его удара. Рвотно-жёлтая кровь смешивается с прочей грязью на одежде Юджи. Пятна исчезают за пару секунд, но он всё равно чувствует себя испачканным. Бурные аплодисменты разносятся по коридору, жутко знакомые. Юджи вздыхает: — Да перестань уже. — Но, Юджи-и, — ноет Годжо, появляясь с нарочитой дурацкой гримасой, — разве я не могу порадоваться за первую маленькую бойню моего любимого ученика? Большинство из них — проклятия второго уровня, знаешь ли. Ты весьма впечатляешь. Юджи не чувствует себя «впечатляющим». Сукуна яростно согласен, но он это игнорирует. — Неважно, — бурчит он. — Мы можем идти дом— вернуться обратно? Хочу в душ. — Душ будет, но в Хоккайдо мы пока не вернёмся, — говорит Годжо. — Я притащил тебя в Сидзуоку не ради какой-то шушеры. Завтра у нас миссия — снова первый уровень. И ты идёшь со мной. Если будешь очень хорошим мальчиком, может, разрешу тебе подраться. — Ты так говорил в прошлый раз, а потом исчез на две недели. — Признаёшь, что скучал? — Нет! Да когда ты уже отстанешь с этим?! — Приятно чувствовать себя нужным, Юджи. В общем, тогда мне пришлось совмещать миссии и преподавание — пик сезона и всё такое. Теперь первокурсники в надёжных руках старшекурсников, а я весь твой до сентября. Доволен? — Сидеть с тобой целый месяц? Да ни за что. — Всё такой же злюка, — вздыхает Годжо, перекидывая руку через плечо Юджи и направляя его к лестнице. — Чем я заслужил такое отношение? — Ты меня похитил, — сухо бросает Юджи. — Я начинаю думать, тебе нравится это слышать. — Ты очаровательный мальчик, — только и отвечает Годжо. Они идут долго. Годжо явно предпочитает ходьбу общественному транспорту, и Юджи, как ни странно, начал это ценить. Это лишь третий раз, когда Годжо берёт его на миссии. Первые две были однодневными — он наблюдал, как Годжо стирает монстров щелчком пальцев, даже не напрягаясь, и пытался не моргнуть, обнаруживая после человеческие останки. Те миссии в сумме заняли меньше тридцати часов, но Юджи уверен: за это время он увидел больше ужасов, чем во всех своих фильмах и кошмарах вместе взятых. Ходьба — сквозь толпы, пустые улицы или и то, и другое — помогает. Концентрация на теле: шаг за шагом, замедление дыхания после адреналина, тепло человеческого тела рядом — вытаскивает его из головы, где воспоминания, свои и чужие, сплетаются в кровавые полотна. Суккуна это одобряет. Но сегодня не так плохо. Больница была заброшена, проклятия — лёгкими. Это делает Юджи чуть менее терпимым к руке на плечах и телу, прилипшему к его боку. Но каждый раз, когда он отстраняется, Годжо притягивает его обратно, пока Юджи не сдаётся от бессилия. Контакт сам по себе не неприятен — дело в принципе. — Ты слишком высокий, Годжо-сан, — ворчит он, тыча локтем в бессмысленную попытку задеть бок учителя. — И хватит виснуть на мне! Я же сказал, не сбегу. — Ты думаешь, это я так тебя удерживаю? — спрашивает Годзё голосом, полным веселья. Юджи наступает ему на ногу. Годжо жалобно ноет — фальшиво до смешного — и обнимает его крепче, потому что он такой придурок. Будь на месте Годжо обычный человек, Юджи переживал бы, что толкает его. Но даже без барьера Годжо крепок, как скала, поэтому Юджи не чувствует вины, толкаясь о это высокое тело во время ходьбы. Даже забавно пытаться заставить Годжо споткнуться или сбить шаг. Почти не выходит, но Годжо не мстит и даже не просит остановиться. Юджи решает, что можно развлечься, пока они не доберутся до цели. Это также отвлекает от странных взглядов прохожих. Юджи их не винит. Годжо в августе одет в сверкающий чёрный костюм с головы до пят, плюс повязка на глазах. Сам Юджи в толстовке с капюшоном, натянутым по «ненавязчивой» просьбе Годжо. Уже темно, но не настолько, чтобы улицы опустели. Тот факт, что они ни разу не столкнулись с людьми даже в самых оживлённых местах, добавляет странности. Но Юджи не спрашивает, использует ли Годжо бесконечность для этого. Они приходят в шикарный отель. Юджи ждёт у стены, пока Годжо общается с администратором, но успевает заметить, как та несколько раз бросает на него взгляд. Годжо возвращается, размахивая ключом. Номер на двенадцатом этаже. В лифте зеркала со всех сторон. Юджи снял капюшон при входе, но теперь снова натягивает его, оставляя в периферии лишь темноту. Символы под глазами его не смущают. Он даже не вздрогнул, когда Суккуна пару раз проявлял рот в зеркале — нарочито тыча туда зубной щёткой. Но краем глаза своё отражение он ненавидит. Там он никогда не выглядит собой. Иногда он слишком высок. Иногда с лишними конечностями. Иногда их двое. Хорошо, что видит это только он. Иначе Годжо бы уже прокомментировал, правда? Он выдыхает, выйдя из лифта, и идёт за Годжо по коридору с номерами. Годжо останавливается у двери, прикладывает ключ. Юджи делает три шага в номер — и замирает: — Что за хрень? Годжо поворачивает голову, словно сверля его взглядом сквозь повязку: — Что-то не так? — Тут только одна кровать! — Ну да,— Годжо, кажется, удивлён возмущением Юджи, лениво пожимая плечами, пока идёт глубже в номер. —Ты же мёртв, помнишь? Всё оплачивает школа, а я не могу объяснить, зачем мне два номера или даже двухместный. — Серьёзно? — стонет Юджи, снимая кроссовки и носки перед тем как войти. — Ладно, я могу спать на полу, но предупредил бы. Годжо, уже усевшийся на край кровати, поднимает взгляд, склоняя голову: — Зачем тебе спать на полу? — Ты предлагаешь себя? Ну и ладно. Думал, у стариков кости слабее, но как знаешь. Не буду мешать. — Мне двадцать восемь, а не восемьдесят два, — Годжо, предсказуемо, надувает губы. — И я не собираюсь спать на полу. Никто не будет. Откуда у тебя такие идеи? — Здесь одна кровать, Годжо-сан. — Она двуспальная, — Годжо похлопывает по покрывалу. — Мы не маленькие, но поместимся. Успокойся. — Ты серьёз—. Юджи обрывается. Глупый вопрос. Конечно, серьёзен. Это даже не входит в его личный топ-10 странных поступков Годжо Сатору. — Только не пинайся во сне. — Это мне стоит беспокоиться. Видел тебя по утрам — будто ты дрался с одеялом и проиграл. — Нечего было подкрадываться к моей комнате на рассвете, как придурок, если не нравится, что видишь. Юджи срывает капюшон, проводя рукой по влажным от пота волосам. — Я первый в душ. Годжо машет рукой, роясь в сумке у ног. Юджи бросает рюкзак рядом, снимает толстовку и перекидывает через плечо. По пути в ванную он останавливается у балкона, заворожённый видом: бескрайний город с небоскрёбами, пронизанными огнями. Раньше в Сендае он забирался на деревья и крыши, находя тихие места с красивым видом. Это успокаивало. Иногда он делает это теперь в лесу вокруг своей «тюрьмы», когда Годжо редко выводит его за барьер. Тот никогда не боится, что Юджи сбежит. И зачем, если это был первый урок? Эти прогулки напоминают, что он зверь в клетке, но всё равно приятны — не свобода, но её намёк. Сейчас тоже: городской пейзаж успокаивает грудь, даже когда всё его нутро вибрирует от осознания — за спиной он. — Что-то не так, Юджи? Тот медленно выдыхает: — Всё нормально.

***

Годжо уже снял одежду до майки, когда Юджи выходит из ванной, завернувшись только в полотенце из отеля — он забыл взять с собой свежую одежду. Оглядываясь назад, ему следовало понять, что это задание не будет быстрым, когда Годжо появился около четырёх вечера и велел собраться на ночёвку. Но сложно думать рационально, когда такой человек торопит тебя словами и прикосновениями. В итоге Годжо собрал вещей Юджи больше, чем он сам. Мудак. Юджи присаживается на корточки рядом с открытой сумкой Годжо, чтобы разобрать свой рюкзак. Хотя бы одежда, которую тот накидал, удобная, но Юджи не станет ему за это благодарен. Вся его одежда удобная, а Годжо украл её прямо из его дома — вернее, уже не его дома. Он надеется, что новый владелец будет хорошо с ним обращаться. Юджи всё равно потерял бы дом, даже без всей этой истории с похищением. Всё же он гадает, принесёт ли деньги на счету под фальшивым именем — потому что Годжо безумец, но безумец со связями и странной этикой, видимо — больше пользы, чем дом. Скорее всего, он умрёт, даже не успев потратить их. Если только не устроит грандиозный побег. Юджи фыркает при этой мысли. — Что смешного? — Поднимает голову и видит, как Годжо смотрит на него с лёгкой ухмылкой. — Думал о том, как задушу тебя во сне, — слащаво отвечает Юджи. Годжо громко смеётся. — Как жестоко, — говорит он с одобрением, от которого мурашки. — Пока ты планируешь убийство, я приму душ. И оденься, пока не простудился. — Сейчас август, — парирует Юджи. — И тебе не судить о чужой одежде. Рука в его волосах, короткие ногти скользят по влажным прядям. По спине Юджи пробегает странное жгучее ощущение. Он вздрагивает, и Годжо убирает руку. — Малыш, — просто говорит Годжо, сползает с кровати и, раздеваясь по пути, направляется в ванную. Юджи мельком видит широкие плечи с рельефными мышцами и чёткий изгиб позвоночника, прежде чем дверь закрывается за Годжо. Он уже одет и устроился в кровати с мангой — одной из немногих вещей, которые он успел собрать сам, — когда Годжо выходит. Из ванной валит пар, а его кожа розовая, и Юджи становится душно от одного взгляда. Он отводит глаза, прежде чем Годжо наклоняется за одеждой из сумки, но буквы в манге, которые он жадно читал секунду назад, теперь расплываются. Юджи откладывает мангу и выходит на балкон. Тёплый влажный воздух бьёт ему в лицо, контрастируя с кондиционированной прохладой номера. Городские огни снова встречают его. Вскоре за его спиной бесшумно открывается дверь балкона, так же тихо закрываясь. Годжо прислоняется к перилам спиной. Юджи не понимает, зачем выходить сюда и смотреть на него, а не на вид, но в Годжо вообще мало смысла. Юджи до сих пор не знает, как тот видит сквозь повязку. Сейчас она на месте, и её сочетание с повседневной одеждой всё так же странно. Но Годжо выглядит комфортно в спортивных штанах и свободной футболке с длинным рукавом. — Тебе бы поспать, — мягко говорит Годжо. — Завтра рано вставать. — Почему завтра? — Годжо наклоняет голову. — Хочешь, чтобы я отложил задание? И что тогда — повезти тебя на экскурсии? Юджи лениво замахивается на него, но Годжо даже не уворачивается. Ладонь шлёпает по его груди. Юджи впивается ногтями в мышцу, потом отпускает, снова опираясь на перила. — Ты такой нелепый, — вздыхает Юджи. — Нет, просто... почему не сегодня? Разве не лучше закончить всё быстрее? — Чтобы спасти больше жизней? — Да. — Мне нравится, как ты мыслишь, — говорит Годжо, и это звучит искренне, как часто бывает с его похвалой. Юджи сдерживает желание заёрзать на месте. — Правда в том, что для меня нет разницы, пойдём мы сейчас или утром. Но я не шутил раньше. В этот раз я действительно планирую позволить тебе сражаться. Вмешаюсь, если будет опасность, конечно, но первый удар — твой. И я надеюсь, этого хватит. Проклятия первого уровня сильны, гораздо сильнее тех, с кем ты дрался. Но и ты силён. Хочу посмотреть, как ты справишься. На этот раз Юджи проигрывает внутреннюю битву: он прячет пылающее лицо в сгибе руки, опуская голову. — Спасибо, — бормочет он приглушённо. — Это... да, я сделаю это, конечно. Но ты так и не ответил на мой вопрос. Годжо смеётся. — Какой же ты безрассудный! Я хочу, чтобы ты отдохнул, Юджи. — Я в порядке, — резко выпрямляется Юджи — прямо в ладонь, которая слишком грубо опускается на его голову. Пальцы впиваются в кожу, пока Годжо трясёт его. — Эй, прекрати! — Безрассудный, — повторяет Годжо, отпуская Юджи после мгновения давящего напряжения. — Я не стал сохранять тебе жизнь, чтобы ты теперь бездумно швырял её в пасть какому-то посредственному проклятию. — Я не... — Зона оцеплена, внутри нет людей, — перебивает Годжо без тени сомнения. — Сегодня ночью никто не умрёт от этого проклятия, так что можешь не волноваться. — А... — Юджи сдувается. — Это хорошо. Годжо гудит в ответ, и Юджи узнаёт знакомую нотку насмешки, но в ней есть что-то ещё, усложняющее звук. — Иди в кровать, Юджи, — говорит он. — Ладно, ладно. Юджи отталкивается от перил, в последний раз задерживая взгляд на городе, и возвращается в номер, заползая на свою сторону кровати. Годжо приглушает свет, заменяя белые лампы тёплым жёлтым сиянием. Юджи моргает, глядя в потолок, его мысли витают между ничем и всем сразу. Кровать прогибается. Годжо издаёт тихий довольный звук. Иногда — чаще, чем хотелось бы, — он кажется таким... человечным. Юджи почти скучает по тому странному, сюрреалистичному существованию, с которым столкнулся недели назад. Давление между бровями. Палец, резко потирающий кожу. Юджи хватает Годжо за запястье, останавливая его. — Что ты сейчас делаешь? — Ты так сильно хмурился. Знаешь, ты часто так делаешь в последнее время. Осторожнее, иначе у тебя появятся морщины, а мы пока не можем допустить, чтобы ты испортил свое красивое личико. Юджи медленно, сдержанно выдыхает и отталкивает руку Годжо. — Почему ты такой? — Я ожидал этого от Мегуми, - говорит Годжо, снова полностью игнорируя Юджи. — Он был подавлен с тех пор, как ему исполнилось, наверное, шесть лет? А вот ты — ты другой. О, это потому, что ты сдерживаешься? Может, мне принести тебе еще порнухи? Юджи вскакивает, покрывало чуть не слетает с него. — Что? — Годжо похлопывает себя по губам, выражение его лица слишком заботливое, чтобы успокоить. — Я думал, что подарил тебе неплохую коллекцию. У меня хороший вкус, не так ли, Юджи? — Хватит болтать, — ошеломленно произносит Юджи. Годжо не прекращает говорить. — Может, мне следовало сначала спросить? Что тебе нравится? Мужчины, женщины, кто угодно? Какие предпочтения? А как насчет кинков? — Я, — выдыхает Юджи, — хочу тебя убить. — Снафф - немного жестковат, особенно для твоего возраста. Но если тебе нужно теплое тело... Юджи неосознанно принимает решение забраться Годжо на грудь и придушить его подушкой, но он моргает и понимает, что делает именно это, так что он, черт возьми, соглашается, и он знает, что тело под ним сотрясается от смеха, а не от предсмертных мук, но в этом все равно есть что-то порочно удовлетворяющее. наваливаясь всем своим весом на лицо Годжо, так что между ними оставалось всего несколько дюймов набитого пухом хлопка. Он продолжает так щедро прикладывать подушку еще несколько долгих секунд, даже после того, как Годжо замирает под ним. Какая—то часть Юджи испытывает искушение продолжать в том же духе, в отличие от тех его частей, которые знают, что Годжо невозможно убить таким банальным способом - а может быть, и вообще невозможно. И все же — Из него получился бы симпатичный труп, говорит Сукуна, и это его единственный конкретный вклад за весь вечер. Юджи отбрасывает подушку в сторону. Улыбающиеся губы приветствуют его. — Ты уже устал от этого? — Я ненавижу тебя, — говорит Юджи. И он собирается слезть, намереваясь не обращать внимания на Годжо, пока сон не смилостивится над ним, но поднимает глаза и... — Годжо—сан, ваша повязка на глазах. Она съехала набок, обнажая бровь, такую же ослепительно белую, как и копна волос на голове Годжо. Юджи не может удержаться и протягивает руку, проводя указательным пальцем по ткани. Рука Годжо обхватывает его запястье, и это сильное пожатие на самом деле его не сдерживает. Юджи все равно останавливается. — Ты всегда носишь это? — спрашивает он. — Даже в постели? — Не совсем. Хватка Годжо усиливается, только для того, чтобы еще сильнее прижать палец Юджи к своему лицу. — Хочешь увидеть? Юджи с трудом сглатывает. — У тебя вообще есть глаза под этим? — Почему бы тебе не выяснить? Юджи стягивает повязку с глаз, Годжо услужливо поднимает голову. И — Голубые. Юджи уже видел голубые глаза раньше. Некоторые из них тоже были по-настоящему красивыми. Он помнит, как рассеянно отметил глубокую, успокаивающую синеву глаз Фушигуро в свете флуоресцентных ламп больницы, в которой умер его дедушка. Но он никогда не видел таких глаз; он не уверен, что у людей должны быть такие глаза. Юджи пытается определить цвет, мысленно перебирая все голубое, что он когда—либо видел - небо, море, драгоценные и не очень камни, изящно расписанную посуду, привлекательный блеск ногтей его одноклассницы из средней школы. Ни с чем нельзя сравнить. Нет, скорее, в нем есть все понемногу — все оттенки синего, которые только могут существовать, сверкающие в глазах одного человека. Целая галактика захватывающих дух цветов. Юджи не осознает, как близко он наклонился, пока веселый вздох Годжо не коснулся его щеки. — Я вижу, они тебе нравятся. — Я... — Юджи отодвигается на более приличное расстояние, но его рука твердо стоит на своем, и большой палец скользит по щеке Годжо, нежно касаясь тонкой кожи под правым глазом. Годжо моргает, но не сопротивляется прикосновению. — Я никогда не видел таких глаз. “ — Они единственные в своем роде, —бормочет Годжо. — В буквальном смысле. В любой момент времени может быть только один носитель Шести Глаз. — Шесть глаз, — повторяет Юджи. — У тебя припрятаны еще четыре таких же? Он осматривает остальную часть тела Годжо, не то чтобы одежда, которая на нем надета, была слишком заметна. Если подумать, Годжо редко носит открытую одежду. Необходимость спрятать несколько лишних глаз была бы не самой худшей причиной для этого. В этом, вероятно, больше смысла, чем в хронической неспособности Юджи выбирать. Его внимание неизбежно возвращается к странным, завораживающим глазам Годжо — но не раньше, чем он замечает совершенное недоумение на его лице. — Я... нет, не думаю, — говорит Годжо. — Это символическое имя. Или что-то в этом роде. — Хм. Юджи снова наклоняется ближе, осторожно опуская веко. Годжо издает какой-то звук под ним; это не похоже на дискомфорт, и он по-прежнему не отталкивает Юджи, поэтому остается лежать, наблюдая, как синие глаза Годжо меняются и мерцают. Тогда Юджи это не показалось. Они двигаются, пигменты в глазах Годжо — цвета меняются, смешиваются, горят. Это было бы жутко, если бы не было так красиво. — Мило, — заявляет Юджи, выпрямляясь. — Почему ты их прячешь? Они красивые. Разве это не привлекло бы к вам девочек или что-то в этом роде? Или мальчиков. Неважно. Юджи на мгновение вспоминает об огромном разнообразии порно, которое Годжо загружает на свой ноутбук. Он что-то говорил о своих вкусах прямо сейчас, верно? Тогда все, что кажется разумным. Годжо, лежащий под ним, смотрит на Юджи широко раскрытыми глазами. Его левая щека слегка покраснела, но Юджи не думает, что он сильно задел Годжо по лицу. Но, с другой стороны, его вторая щека тоже покраснела. Он... покраснел? Потому что Юджи спросил о его вкусах в людях? Чудак. К тому же лицемер. — Я слишком много вижу, — внезапно говорит Годжо. — Что? — Эти глаза, — говорит Годжо более мягко, — видят слишком многое. — Что это вообще значит? — Это значит, что я вижу тебя таким, каким ты есть — розовые волосы, темные глаза, серая рубашка, черные шорты. Я вижу форму твоего лица и цвет твоей кожи. Я вижу твои губы, твои зубы. Годжо поднимает руку, его ладонь раскрывается и касается всего лица Юджи. Это нежно. А затем он скользит вниз, намеренно опускаясь к впадинке на шее Юджи. — Но я вижу гораздо больше. Твой пульс, твое сердце. Теперь рука лежит на груди Юджи, крепко надавливая на левую грудную клетку; его сердце учащенно бьется в ответ, и Годжо улыбается. — Кровь в твоих венах. Его рука скользит еще ниже, и футболка Юджи становится слишком тонкой, чтобы он не почувствовал жар ладони Годжо, как жгучую боль. — И это даже более отчетливо, чем я вижу твою кожу. Юджи моргает, глядя на пальцы, сложенные чашечкой на его пупке. Что-то тревожит его разум, какая-то связь, возникающая из тумана. — Проклятая энергия? — Все верно, — говорит Годжо, улыбаясь. С распущенными волосами он выглядит намного моложе. И не только это. Раньше Юджи отвлекали глаза, но сейчас лицо Годжо выглядит совсем по-другому мягче, милее. Скорее симпатичное, чем привлекательное. Это странно. Неплохо. Просто странно, в каком-то смысле это режет глаза Юджи. — Да, тебе следует постоянно носить повязку на глазах,— говорит он, кивая. — Да, подожди, что? Почему? — Немного забавно, что Годжо снова выглядит таким потрясенным. Юджи считает это победой, хотя и не знает, что именно он выиграл, и слезает с Годжо, плюхаясь на свою половину кровати. Учитывая их телосложение и размер кровати, им достаточно места, чтобы спать, не касаясь друг друга. Этого достаточно. Юджи ни с кем не делил постель с тех пор, как был достаточно мал, чтобы спать со своим дедушкой, но он спал на полу и крыше, а однажды даже на дереве. Он также провел много ночей у постели своего дедушки в больнице, когда был слишком не в себе, чтобы прогнать Юджи. Он надеется, что ему ничего не приснится. Годжо был прав, когда говорил, что Юджи борется с одеялом во сне. Дело не в том, что он не чувствует себя отдохнувшим, и в половине случаев он даже не помнит, что ему снилось, но он также не может вспомнить, когда в последний раз просыпался с ощущением, что прожил совершенно другую жизнь с закрытыми глазами. И ему это не нравится. Юджи почти тянется к манге, просто чтобы хоть как-то отвлечься, но не может заставить себя это сделать. Он поворачивает голову в другую сторону и, как ни странно, не удивляется, обнаружив, что Годжо наблюдает за ним горящими глазами. К этому нужно привыкнуть. Повинуясь какому-то безумному порыву, Юджи спрашивает: — Фушигуро действительно такой раздражительный? — На секунду Годжо выглядит озадаченным, но потом храбро отвечает: — Конечно! Когда мы познакомились, он был самым сварливым шестилетним мальчиком, которого я когда-либо видел. И с годами он стал только хуже. Хотя он добрый. Но ты ведь знаешь это, не так ли? Воспоминания Юджи об этом мальчике навсегда останутся наполненными лунным светом и сюрреалистичными, но от этого они не станут менее яркими. — Да, — выдыхает он, закрывая глаза. — Расскажи мне больше. О нем. И о девушке тоже — твоей другой ученице. — Кугисаки Нобара, — тихо произносит Годжо. — С чего такой внезапный интерес? — Наверное, любопытно. Юджи пожимает плечами и, не открывая глаз, вытаскивает одеяло из-под ног, чтобы натянуть его на себя. — И шум иногда помогает мне уснуть. — Шум, да? Ну я могу это обеспечить. И он это делает, погружаясь в бесконечный поток мягкой, успокаивающей болтовни. Кажется, он искренне любит своих учеников, даже когда описывает, что они его совсем не уважают. У Юджи на самом деле нет сил смеяться, но он не может сдержать улыбку. Фушигуро звучит довольно сварливо, но в то же время мило. Кугисаки кажется злобной; она бы съела Юджи живьем — в другом мире, где он сделал бы другой выбор. Он задается вопросом, пожалел бы он об этом больше в конце концов, так или иначе. Это трудно себе представить, даже если бы ему хотелось. Годжо замолкает, цепочка бессмысленных слов превращается в ничто. Затем тихо: — Юджи? Юджи моргает, на мгновение приоткрывая глаза. В комнате темно. Его язык отяжелел, но он заставляет его двигаться. — Хотел бы с ними познакомиться. Приятно быть твоим учеником. Что-то тянет его за волосы, проникая в кожу головы. — Ты мой ученик, Юджи. — Нет, — бормочет Юджи. — Домашнее животное. Ты так и сказал. Давление на его глаза, приятно тяжелое и теплое. — Спи, Юджи.