Приехали

В ушах стоит гул поломанного радиоприемника, пока Жан поднимается по лестнице вслед за Гарри. Он не помнит, как докурил сигарету и докурил ли, закрыл ли дверь мотокареты, говорил ли что-то еще. Он снимает плащ, и плащ куда-то девается. Жану кажется, он очень сильно пьян. — Устраивайся. Непринужденный голос будто вырывает его из параллельной вселенной, в которой остались сальные фразы, смутные образы и ухмылка Гарри с его бешеным взглядом, одинаково заманчивым и пугающим. — И под «устраивайся» я имею в виду на полу. Часы найду, чтобы время засечь, и можем начинать. И тут Жан вспоминает про спор. Ухмылка Гарри окажется еще ближе, чем была в мотокарете, его колено — да, да, именно там. И все это предстоит выдержать целых двадцать минут. Шок медленно и неумолимо начинает сменяться паникой. — Прям вот так вот, с порога? Даже выпить не нальешь?.. — Жан сдавленно усмехается, делает пару неуверенных шагов и пытается себя успокоить. Для них обоих это только соревнование. Кто дольше выдержит. Вот и все. Обрывки драки встают перед глазами. Гравий, впивающийся в колени, клубья асфальтовой пыли. Лицо Гарри, потное, раскрасневшееся, мечется из стороны в сторону с вымученной ухмылкой, пока Жан в порыве ярости давит его, держа запястья, не давая вывернуться. И Гарри такой жалкий, отчаянный, слабый. Чертыхается и бьется затылком, пока не сдается. «Хватит, Жан, хватит. Пожалуйста!». Жан часто видел Гарри таким. Но раньше он никогда не был причиной. Тем, кто может усмирить эту громадину из мускулов и внутренних демонов. И одновременно тем, кто способен дать Гарри то, что он так слезно просит. Даже если это — отпустить. Убрать колено, дать вздохнуть, протянуть руку, помочь подняться. В том, как завершилась их драка, гордиться нечем. И все-таки, если быть честным, Жану понравилось. С закидонами Гарри, с разной жестью, которые они оба видят на работе каждый день, понятие нормы как-то само собой размывается. Может, он только сейчас осознает, насколько это ненормально. Все это. Жан выдыхает со странным облегчением. В глазах больше не рябит взгляд Гарри. Теперь ему стыдно, немного грустно, и он разочарован в себе. С этим Жан справится, это не новое. Гарри возвращается из спальни с будильником, находит Жана сидящим на диване, а не на полу, хмыкает, но не возражает. Скидывает с журнального столика пустые пивные банки, сгребает рабочие бумаги в неровную стопку, торжественно водружает сверху будильник. Есть время работать, есть время страдать херней. Ровно двадцать минут на то, чтоб ответственно и прилежно пинать хуи. Не совсем хуи, и не совсем пинать, но не важно… — Двадцать минут? — еще раз уточняет Гарри. — Победитель получает кровать, проигравший спит на диване. Пойдет? Жан кивает, и Гарри встает между расставленных в стороны коленей. Улыбается с предвкушением. Наверняка, тоже вспоминает драку. Жан делает глубокий вдох, набираясь смелости. Они и правда это сделают? Ладно, похуй. Он засекает время, откидывается на спинку дивана и заставляет себя улыбнуться в ответ: — Смотри, колено не перегрузи. — Какой ты заботливый. — Гарри улыбается в ответ, окидывая Жана оценивающим взглядом. — Думаешь, это поможет меня задобрить? Чтобы я был с тобой поласковей? Он опирается руками на спинку дивана, нависает над Жаном и затем помещает колено точно на ширинку. — Ниже, — шипит Жан, чувствуя, как по телу проходит волна неожиданного тепла. — Мои яйца чуть ниже… — А ты не шипи, мы только начали. Гарри послушно сдвигает колено и начинает надавливать осторожно и вдумчиво, примеряясь, настраиваясь, будто входя в роль. — Если честно, то мне тебя немного жалко. Двадцать минут — это ты явно хватил с храбростью. Гарри увеличивает давление постепенно, ему спешить некуда. Следит за реакцией Жана, готовый остановиться по первому требованию. Причинить вред напарнику он не собирается даже случайно. — Не отвлекайся. — Жан прочищает горло. В его ухмылке сквозит мрачная целеустремленность. — Жалко тебе будет, когда останешься спать на своем продавленном диване. Я, кстати, сломанную пружину в жопе чувствую больше, чем твое колено. Он тоже смотрит на Гарри, не отрывая взгляда. Грязная после драки рубашка, разболтанный узел галстука, кончик которого елозит по животу Жана с тихим-тихим шуршанием. — Еще минуты не прошло, а ты уже жалуешься? — Гарри насмешливо наклоняет голову. Самоуверенность Жана в этой ситуации его одновременно восхищает и подстегивает чувство соперничества. — Строго говоря, тебе сейчас лучше приходится. Моя жопа была на колком гравии, а твоя сейчас удобно устроилась на мягком диване, если не считать пружины. Подушки под нами проминаются, уменьшая давление в целом... — Ты научную диссертацию написать планируешь? — Жан сжимает край дивана, но в целом неплохо держится. — Сравнительный анализ воздействия гравия и диванов на жопы в условиях… уф… — Он делает глубокий вдох, беря передышку. Гарри ждет, но Жан потерял мысль. — Что, язвить и страдать одновременно — задача не из простых, да? Жан издает смешок и тут же морщится. Вообще-то язвить и страдать одновременно — его специальность по жизни. Но смех к этой комбинации действительно лучше не добавлять. — Засранец… Гарри довольно лыбится, чуть приподнимает колено, давая время привыкнуть и отдышаться. — Можешь сделать лицо попроще, mon petit. У тебя хорошо получается. Ровно идешь. Жан рычит, то ли из-за этого издевательского «mon petit», то ли потому что часть его радуется похвале от старшего офицера даже в таких идиотских обстоятельствах. Он делает пару глубоких вдохов, стараясь сконцентрироваться на довольной улыбчивой роже перед собой, а не на ощущениях в паху. — Только не увлекайся слишком сильно, ага? Если станет плохо, лучше скажи. — Все заебись… — цедит Жан сквозь зубы. — Ты все двадцать минут пиздеть собираешься? — А то как же. Еще как собираюсь. — Гарри кивает с готовностью. Он немного передвигает руки по спинке дивана, будто они затекли. Разминается, балансирует над Жаном, шелестит своим дурацким галстуком. — Мы же распределили обязанности на вечер. Ты страдаешь, я пизжу. — Гарри подмигивает. — Тебя что-то не устраивает, mon petit ami masochiste? По какой-то причине, когда Гарри переходит на сюренский, даже безобидные клички раздражают и раззадоривают Жана быстрее, чем куда более грубые и приевшиеся «хуесосы», «уебки» и прочее. Жан давит улыбку, пыхтит между строк, слова выходят хриплыми и задыхающимися. Виски вспотели, а пальцы на ногах сжимаются от напряжения. Но он все равно старается не отставать от Гарри. — Заладил со своими mon ami… Решил, что раз я… поиграл с твоими шарами… и даю поиграть с моими… то мы теперь пиздец друзья, да? Гарри прищуривается, смеряя Жана взглядом. — Ты разбиваешь мне сердце, Жан… А я ведь о тебе забочусь. Или ты думаешь, я не могу раздавить твои яйца всмятку? — Он цокает с напускным осуждением. — Не вижу, что меня остановит, если мы не такие уж друзья. И в общем-то это правда. Жану больно, но в пределах терпимого, а Гарри при всей потенциальной опасности их спора ведет себя сдержанно и внимательно. Вряд ли балансировать на руках и одной ноге удобно, сохраняя при этом одинаковый нажим. Жан пристыженно опускает голову мычит в качестве аналога «Спасибо, ценю твою заботу». Но тут же гундосит упрямо: — Хватит меня бесить… — Но ты такой милый, когда злишься. — Гарри, блядь! — Во. Смотри, какой симпатичный. Раскраснелся, поджилки дрожат, глаза сверкают… Красота. Из Жана вырывается смешок. Гарри убирает одну руку со спинки, чтобы вытереть пот со лба Жана. Хочет заодно шлепнуть по щеке игриво, но еще раз оглядев его, останавливается в последний момент. Кладет руку на щеку и просто гладит. — Пятнадцать минут… Гарри вглядывается в Жана. Уже весь красный от усилия, но по-прежнему не сдается. Гарри почти им гордится. Что-то среднее между сочувствием и завистью. Может, у Гарри просто яйца более чувствительные? — Как ты это терпишь? Моя ставка на пять минут уже проиграна. Можем остановиться, ты только скажи. — Нихрена. Я в порядке. — Жану приходиться сделать над собой усилие, чтобы вывернуться из-под теплой руки. — Вообще не больно. Сказал же, я выдержу больше чувствительного засранца вроде тебя. Гарри качает головой, хмурясь. Раздумывает над вариантами, мыча себе под нос, и затем край усов вздергивается в хитрой ухмылке. Соревновательный дух в нем перевешивает сочувствие. Тем более, что Жану оно очевидно не требуется. — Я тут вспомнил, что ты говорил, пока мы ехали… Что-то про стояки, и что так будет сложнее… — Гарри придвигается ближе, берет Жана за подбородок, чтобы в этот раз не вывернулся. — Вот я и думаю… А не повысить ли ставки? Брови Жана удивленно поднимаются. Он вспоминает и собственные слова в мотокарете, и что Гарри ему наговорил под конец. Он не успевает толком отреагировать, как Гарри опускает взгляд и сдвигает колено, теперь стараясь коснуться еще и основания члена. У Жана мутнеет в глазах на мгновение. Нет, это больно, но еще… еще… Мысли увлекают туда, где Гарри, пусть и в шутку, предлагает попробовать Жана на вкус, смотрит так, что становится трудно глотать… И теперь Гарри собирается вызвать у него эрекцию? Только ради того, чтобы выиграть спор? Они точно не в идиотском порно, где у Жана к концу вечера не останется ни яиц, ни гордости? Смотришь в эти притушенные усталостью, но все равно очень живые глаза, и внутри начинает свербеть надеждой, отчаянной и как будто стыдной. Забытое детское чувство, что все может быть хорошо. Что именно «все»? Да хрен знает. Что-нибудь. Не все упущено и не все потеряно — в жизни, на этой работе. Все может случиться, будет тепло, спокойно и хорошо. Так хорошо, что спиды не понадобятся. Это звучит так наивно, что хочется плакать. Сердце Жана тоскливо сжимается. Или это легкие? Очень хочется закурить. Но Жан продолжает смотреть в бездну зеленых глаз, уже едва различая боль в груди, боль в паху, натяжение чего-то невидимого между ними. Заботливо и осторожно — ему делают больно. Рука Гарри снова на щеке, мягко гладит старые рытвинки и редкую бороду. И Жан тонет в своих ощущениях, повторяя как мантру: «это просто соревнование, просто…» — Ну что? Продолжаем? — Д-да… Жан пытается срочно нащупать спасение, свою вредность, на которой держится все его существование. Когда врачи разводят руками, говорят, что ты «медицинская аномалия» и вообще должен был уже сдохнуть, только за вредность и держишься, будто это еще один спор. И Жан не будет сдаваться, он должен выиграть. Их маленькая глупая затея вдруг перерастает во что-то гораздо большее. Выдержка и терпение — Жан и правда думает, у него с этим куда лучше, чем у напарника. Не стыдно проиграть драку, но сдаваться по жизни — сколько раз за последний год Гарри сдался? И ведь Жан был рядом, так же как сейчас Гарри рядом с ним. Тоже гладил, тоже смотрел так внимательно и заботливо, плохо пряча жалость и стараясь помочь. Но все, что делал засранец — отворачивался и хватал бутылку. Руки Жана сжимают грубую ткань дивана все сильнее и сильнее. Закурить хочется нестерпимо, но он выдержит. Он покажет Гарри, как надо. Его «вредности» или терпения хватит на двоих. Гарри только нужно поверить. — Да, продолжаем. Это совсем не больно, я же говорил… Да и ты вообще ничего не делаешь, только трепешься. Ухмылка Гарри «я тут главный ебырь во всем дворе» становится по-настоящему жалкой. Лоб морщится так, будто это его здесь мучают. Несмотря на желание выиграть, Гарри не может найти в себе силы надавить еще больше. Жан просто сумасшедший, если думает, что эффект от колена не останется с ним на следующие пару дней. Это больно, это должно быть чертовски больно. Гарри кажется, он уже сделал больше, чем Жан на той стройке. В глазах Жана трудно увидеть что-нибудь, кроме серости: слишком блеклые, выгоревшие на солнце, как будто слепые, если бы не зрачок. Замер и не двигается, сверлит Гарри не хуже колена, умоляет — нет, требует больше боли. И Гарри слишком хорошо знаком этот взгляд. Он видел его в зеркалах перед тем, как разбить. «Хуже. Больше. Сильнее. Давай, получи.» Но Гарри смотрит не в зеркало, он смотрит в Жана. И это невыносимо. Это не должно быть так. Жан должен проиграть, но не такой ценой. Гарри не будет делать еще больнее. Он придвигается ближе к серым глазам, надеясь переиграть его в эти гляделки. Но Жан не дергается, только сжимает челюсть. Они так близко, что Гарри едва не задевает усами нос Жана, когда шепчет: — Ну ладно, дружище… Сам напросился. Его дыхание обжигает кожу, когда Гарри немного сползает и медленно, ублюдочно медленно проводит языком от того места, где кончается воротничок Жана и до самого уха. Он не в курсе, зачем это делает, но жест кажется достаточно дерзким, чтобы сбить с Жана его холодную маску. — Merde… — то ли рык, то ли стон повисает в воздухе. И Гарри ухмыляется шире. Жан перешел на сюренский, значит, трюк сработал. — Сдаешься? — Enfoiré… — снова хрипит Жан, боясь дернуться. Он забыл, как разговаривать, как дышать. Гарри трется носом о мочку уха. Его шепот ложится теплом на влажную после языка кожу. — Что такое, Жанчик? Выдержать мой рот сложнее, чем мое колено? — Заткнись, — хрипит Жан. — Просто… заткнись. Да, сложнее. Еще бы. Море холодной злости покрывается рябью, и на поверхность выплывает мольба. Но Гарри ее не видит. Он зарывается носом в волосы Жана. Чужое тепло, чужой запах и это пьянящее ощущение, как заставил чей-то голос сорваться… Это божественно. И он хочет больше. Хочет, чтобы Жан умолял и вздрагивал, больше этих отчаянных enfoiré и merde. — Можешь сдаться в любую минуту… — напоминает Гарри. Но сам так увлекся, что неосознанно трется коленом о член все настойчивее, вжимает Жана в диван грудью. Мягко покусывает нежную кожу, прикрывая глаза, вбирая в себя чужой запах. Жан все равно не увидит. Это все еще просто соревнование. И Жан сам виноват, что не сдался вовремя. — Сука… — Жан почти скулит, но не двигается. Он продолжает сжимать диван. Руки чешутся то ли врезать засранцу, то ли обвить его шею руками, зарыться пальцами в грязные волосы. Они даже не умывались после той драки, Гарри наверняка слизывает остатки асфальтовой крошки сейчас, но ему насрать. — Сука ты, Гарри… Это нечестно… — Да? А выигрывать драку коленом на яйцах, по-твоему, честно? — Ты больной, Гарри… Я же не специально… Жан зажмуривается. Но это не помогает. За закрытыми глазами он все еще видит взгляд Гарри. Все взгляды Гарри. Жалобный, влажный от слез на той стройке. Бешеный с колкими и игривыми огоньками в мотокарете. С надменным вызовом только что… Это сводит с ума и без чертового языка Гарри, размазывающего дразнящие реплики по всей шее. И куда делась вся злость, когда она так нужна? — Не я начал этот спор, Жанчик. — Теперь Гарри еще и пристроил свою руку на тыльной стороне шеи, чтобы было удобнее. Сухие шероховатые пальцы гладят мягкую линию там, где кончаются волосы. — Хотя ладно, я признаю, у тебя чертовски охуенная выдержка… Даже странно… и подбешивает… Я честно думал, пяти минут не пройдет, как ты сдашься… Я хер знает, как ты это делаешь… Мое почтение, приятель… И Жан не может не слышать сладкие нотки реального восхищения, смешанные то ли с завистью, то ли еще с чем. И это уже полный пиздец. Одно дело — игривая ругань и подначивание. Но Гарри, может, и сам не замечает, как переходит на искренность. От похвалы, пусть и в таком виде, становится невыносимо жарко. «Да, Гарри, блядь, у меня охуенная выдержка. Я выдерживаю тебя каждый чертов день, и если ты думаешь, что это проще, чем…» Жан соскальзывает с мысли с очередным ругательством — Гарри внезапно остановился. Просто замер и дышит в шею. Напряженно и непонятно. Тоже почувствовал, как теряет контроль? Что их соревнование превратилось в хуй пойми что? Понял, что сам не продержится еще — Жан бросает мутный взгляд на будильник — тринадцать минут… Теперь эти тринадцать минут кажутся по-настоящему невозможными. Жан не знает, выдержит он или нет. В нем полыхает пожар боли и возбуждения. И он то пытается вжаться глубже в диван, то двинуться бедрами навстречу колену. Он сходит с ума буквально. Да, можно сказать «стоп», и Гарри тут же слезет. Его морда треснет от самодовольной улыбки, но он слезет. Жану останется только закатить глаза и остаток вечера гундеть, что пытку яиц он выдержал, а пытку нежностью никто с ним не согласовывал. А можно прикусить язык и получить еще тринадцать минут сладких мучений. И стояк, разумеется. Стояк неизбежен. Жан делает глубокий вдох, стараясь не двигать ничем ниже пояса. — Ты в порядке? — Да, — Гарри отзывается быстро. Взволнованно и растерянно, будто приходя в себя. — Да, я в порядке. Мне-то чего? Мое колено не устает. Я могу так хоть всю ночь. Жан поднимает взгляд к потолку. Всю ночь… Вот же засранец несчастный. Жан почти уверен, что это не предложение, а пустое бахвальство. Почти. Лицо Гарри по-прежнему где-то рядом с шеей, и на него не взглянуть. — Л-ладно… — неуверенно хрипит Жан, прочищая горло. Что "ладно"? Вот что? Да, давай так всю ночь простоим? Похоже, что от смеси боли и удовольствия какая-то лампочка в мозгу перегорела. — Ладно… — вторит ему Гарри, и понятнее не становится. Жан переводит взгляд на стрелки. Одиннадцать минут. Рядом с будильником лежит пачка «Астры», и в легких Жана свербит сильнее. Ему хочется занять руки. Он так сжимает диван, что к этому моменту мышцы рук похожи на перекрученную раскаленную проволоку. Сигареты отвлекут его на пару минут. Останется всего девять… — Покурим? — Что, сейчас? — Гарри отзывается не сразу. — Я не уверен, что дотянусь… Жан выдыхает с тоской. Он не уверен, что не начнет двигать бедрами прямо сейчас. Он остывает, но ровно настолько, чтобы почувствовать нехватку всего: болтовни Гарри над ухом, небольшой фрикции от собственных дерганий, когда Гарри дразнится, удовольствия, разбавляющего боль в идеальной пропорции. Гарри затих, и все, что Жан слышит, — их сбитое дыхание, голодные глотки и шорох одежды, когда Гарри опасливо переминается. Теперь у него только две опоры, не считая колена, которым нужно не двигать. Хоть он и не признает, но нога затекла. Не самая удобная в мире поза. И голову Жана он не отпускает, опасаясь случайно пересечься с ним взглядом. — Я дотянусь, если отпустишь голову. Жан жалеет тут же, что это сказал. Он не хочет, чтобы Гарри отпускал голову, что-нибудь отпускал. Он хочет вернуться к тому, что было, когда он так отчаянно сопротивлялся, ругаясь и дергаясь. Жан чуть поворачивает голову, прикрывая глаза, прижимаясь виском к потному виску Гарри и шепчет: — Гарри, что мы делаем? Молчание снова повисает в воздухе. Нетерпеливое, неуверенное и густое. — Не знаю… Ничего мы не делаем. Гарри немного сжимает затылок в неловкой попытке утешить Жана. Или себя. — Ты хочешь доказать, что круче меня… И выиграть спор ценой собственных яиц. — Гарри крякает с глупой ухмылкой и хвалит: — Очень мужественно. — Угу… Жан тянет носом воздух, вбирая в себя запах. Туман в голове совсем немного улегся. — Ты правда хочешь, чтобы я сдался? — И выдыхает. — Я сдамся. В нем больше не осталось запала. Сам виноват, что проиграл. Снова. Боль в паху — достойный трофей собственного идиотизма. — Жан… Ты чего? Голос Гарри становится серьезнее и грустнее. Он приподнимает колено. Отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Рассматривает, читает. Жан такой жалобный, уставший, распаренный. С красными пятнами по щекам. В сером взгляде плавает что-то ужасно тоскливое. «Я сделаю все, как ты скажешь. Даже если это — отпустить. Сдаться.» Стоило бы убрать колено и дать вздохнуть… Взгляд Гарри виновато скатывается вниз, по измятой рубашке и затем еще ниже. И застывает. — Жан, у тебя тут… То, что Гарри видит внизу, вовсе не «умоляет» его убрать колено подальше. Вполне отчетливый рельеф на штанах Жана просто вопит об обратном. — Да, Гарри. — Жан краснеет и вниз не смотрит. Вслух ни вопить, ни умолять он не собирается. Да и момент прошел. Теперь ему просто все кажется чудовищно глупым. — Я в курсе, что у меня там. Ты вроде так и собирался, нет? Чтобы было сложнее… — Да, но… Я типа… Э-э-э-э… — Гарри с трудом отрывается от штанов Жана и поднимает взгляд на лицо. — Я же не думал, что у меня получится! Из Жана лезет жалкий смешок. — Ну, блядь, извини, что у тебя получилось. Или что я должен сказать? — Зачем у тебя хуй встал? — Что значит «‎зачем»? Гарри, как у тебя с головой? Ты по мне елозишь и шею облизываешь. Я что могу сделать? Кто я, по-твоему? Евнух? — Нет, — Гарри хмурится. — Натурал… — Я, блядь, натурал! Я… — Ну так а чего он стоит тогда? Я ж тебе прямо на яйца давлю. — Гарри, ты меня бесишь… Убери колено. — А чего сразу… Так, хочешь сказать, ты сдаешься? — Нет, я не сдаюсь. — Жан вскипает: — Или убери или нехуй жаловаться на мой стояк! Свой себе заведи и… И. И тут Жан замечает, что Гарри — не по команде, конечно, — но и правда завел себе «свой». Просто невероятно. Облегчение от того, что Жан не один со своей «проблемой», очень быстро сменяется на нечто другое. Жан прикусывает губу и поспешно отводит взгляд. И когда это произошло? Как Жан мог это пропустить? Что теперь, блядь, с этим делать? — Так, я правильно понял… — Я не виноват. Это все твои звуки. И акцент… Ты теплый и приятный. И вообще… — теперь оправдывается Гарри. — Не хочу я спать на диване, там пружина… Они выдыхают в разные стороны. И продолжают сидеть, как были. Тихое тиканье стрелки теряется в их сбитом дыхании. Жан уже перестал понимать, хочет он Гарри убить или трахнуть. Прямо сейчас, на этом диване. Даже не потому что Гарри «елозил и облизывал шею», не потому, что до сих пор не убирает колено. А потому, что Жан не может сказать ему «стоп». — Я приятный, значит? — спрашивает Жан с укоризной. Изо всех сил пытается спрятать всю гамму чувств за недовольством. Хотя стояк все равно не спрячешь. То, что член продолжает стоять безо всяких ласк, — лучший аргумент в пользу того, какой Жан лицемер. — Ну, не сейчас. Но если тебе шею облизывать… То да. В этом сложно не потеряться. Ты очень приятно… сопишь… На искренний ответ Жан не рассчитывал. И уж тем более на продолжение. — Хрипло так… жалобно… — Гарри, заткнись, — голос Жана вздрагивает испуганно. Он весь вздрагивает. — Заткнись, правда, я больше не выдержу… — Ты заткнись, — Гарри шепчет ласково, прижимается к щеке Жана своей. — Заткнись и послушай… Но больше Гарри ничего не говорит. Он мягко надавливает и трется коленом, подлезает пальцами к пряжке ремня. Жан выдыхает скрипуче и жалобно. И, наверно, приятно сопит. Он не слышит. Прикрывает глаза и надеется, что будильник не прозвенит слишком рано.